Белый шиповник

Его записка получила похвалу на самом высоком уровне. Он вышел из-за стола и, потянувшись, прошелся по кабинету. Подошел к окну и приоткрыл форточку. Ворвался свежий ветер, и, кажется, повеяло весной. Зима была на исходе, как и счастливая семейная жизнь Роева.

Но он еще не знал об этом.

Глава тридцать первая

Все тайное так или иначе все равно становится явным."

"Ковалевская вернулась из Москвы, пребывая в тихой умиротворенной меланхолии. Похороны старенькой сестры покойного супруга заставили ее пролить много слез. Московская родня мужа всегда любила милую Катю и душевно привечала. В кругу стареющих кумушек ей был тепло и грустно. И вот с этим душевным теплом хлебосольной Москвы она воротилась домой, в холодный и надменный столичный Петербург.

– Ну, Митрич, все ли цело? – спросила Катерина Андреевна у швейцара, которому было поручено приглядывать за пустой квартирой.

Она вошла в парадное и стояла у лестницы, отряхивая снег с пушистого воротника роскошного мехового манто.

– С приездом, Катерина Андреевна. Не изволите беспокоиться, порядок полнейший.

– Не заходил ли кто?

– Как не заходить, заходила молодая барыня, Надежда Васильевна. – Швейцар потоптался и продолжил:

– Частенько заходили…

Катерина Андреевна посмотрела на него с недоумением. С чего бы Наде ходить сюда каждый день?

– Она одна приходила или с гостями?

– Вроде как одна, только я за черным-то ходом не слишком слежу, дворника надобно спросить.

Час от часу не легче! Митрич деликатно дал понять, что с черного хода в квартиру кто-то поднимался. Но кто и почему тайно?

Сердце щемило от предчувствия беды. Ковалевская поспешила наверх. Горничная уже была на месте и помогла ей раздеться. Снизу тащили вещи. Катерина Андреевна прошлась по комнатам и поняла, что швейцар не соврал. Тонким женским чутьем она поняла, что дочь ее не просто сиживала тут в одиночестве, оберегая пустое жилище от воров.

Подозрения матери укрепились после встречи с Надей. Она нашла ее странно оживленной.

Такой молодая женщина не бывала давно, может только в забытой юности. Катерину Андреевну пугало выражение глаз дочери – они горели жарким огнем! Удивительно, но муж не замечал ничего! Вероятно, эти превращения происходили постепенно, на его глазах.

Ковалевская после некоторого колебания решилась приступить к самостоятельному расследованию. Она уже почти не сомневалась, что у ее дочери роман на стороне. Длительные раздумья привели ее в комнату Нади, в ту комнату, где она проживала в девичестве. В ней все оставалось по-прежнему, сюда почти никто не входил, и даже прислуга редко вытирала пыль. К чему, если никто не живет? Ковалевская принялась тщательно осматривать комнату, перерывая, перетряхивая, переставляя вещи и предметы.