Красный вервольф

Будем, мол, ставить. Чтобы русским показать, что с немцами сотрудничать полезно. Говорят, скоро театр снова откроют.

— Это который Черепенькин? — встрепенулся Рубин. — На жабу похож? Вся морда в бородавках и рот кривой?

— Да-да, — Злата покивала. И принялась торопливо рассказывать историю про свою подругу, которой в новой пьесе досталась роль умницы-студентки, которая доказывает своим дремучим родителям, что немцы хорошие, а коммунисты плохие.

Рубин заметно оживился, у них со Златой нашлось масса общих знакомых, которых они азартно обсуждали. Смеялись. Я в разговор не вмешивался. Пусть они будут на одной волне, работать вместе будет легче.

Да и план мы уже обсудили, зачем по сто раз одно и то же перетирать?

Что Марфа или еще кто из соседей услышит, я не волновался. В дом Рубин пробрался через окно, никто его не видел. А то, что в комнате Златы происходит, было слышно только на моем чердаке.

— Евдоксий… — почти пропела Злата и засмеялась. — Что за имя такое? Никогда не слышала, чтобы кого-то звали Евдоксий. Ты где его взял вообще?

— Да ты что?! — возмутился Рубин. — Это же знаменитый греческий мореплаватель!

— Ой, не могу! — прыснула Злата. — Никогда о нем не слышала! И чем же он прославился?

— Однажды он нашел обломок корабля с головой коня, — важно заявил Рубин.

— Ах, коня! — фыркнула Злата. — Это, конечно же, великое открытие!

— Не смейся! — надулся Рубин. — Это батюшка рассказывал в воскресной школе. Я туда тайком убегал, чтобы родные не знали. А когда пришел в табор… Ну… Тогда… — глаза его снова подернулись слезами. — Там было серо от фрицев. Меня тоже схватили, но я закричал, что я грек. И что меня зовут Евдоксий. Потому что только это имя и вспомнил.

Я вполуха слушал их разговоры и крутил в голове наш план. Эх, не хватает нам для расклада еще одного человека. И я даже знаю, какого, только вот как с ним связаться? Я здесь, а он там, в лесу. Причем как раз рядом с Заовражино, где коллекцию и собираются передать…

— Рубин! — воскликнул я и внимательно посмотрел на цыганенка. — Ну, то есть Евдоксий. Надо привыкать так тебя называть, а то из фрицев еще услышит кто…

Злата и Рубин замолчали и уставились на меня.

— Ты же можешь незаметно выбраться из города? — спросил я. Сам-то я мог, конечно, но я же теперь на службе, если возьмусь у графа отпрашиваться к родственникам в Заовражино сгонять, на меня странно посмотрят.

— Обижаешь, дядя Саша! — гордо выпрямился Рубин. — Конечно, могу! Их лопоухие постовые нипочем меня не заметят!

— Тогда есть одно дельце, — я подался вперед. — Злата, водится у тебя в комнате карандаш и бумага?

— Да, Фима любит рисовать, — Злата встала, выдвинула ящик из комода, достала альбом для рисования и стакан с множеством огрызков цветных карандашей.