Любовь не для заучек (СИ)

— Пожалуйста, Лидия, — звучит из динамика вымученное, — впусти меня. Умоляю…

У меня чуть вилка не выпадает из рук. Выползаю из-за стола, выхожу в прихожую, и когда вижу Вишневскую, внутренне ахаю.

В кого превратилась за такой короткий срок эта холеная ухоженная женщина? От яркой внешности не осталось и следа, лицо осунулось, под глазами пролегли темные круги.

Волосы тусклые, стянуты на затылке в гульку. Но главное, глаза. Если раньше они ярко блестели, то сейчас ее взгляд потухший и усталый.

— Спасибо, что впустила, Лида, — говорит она просто и смотрит на меня. — Я пришла к тебе Ангелина.

— Я… Слушаю вас, — лепечу, потому что сердце сжимают щупальцы страха. И предчувствия меня не обманывают.

Вишневская внезапно бухается на колени и хватает меня за запястья.

— Спаси моего сына, Ангелина, — она некрасиво кривит лицо, по которому бегут прозрачные струйки, — прошу тебя. Спаси его.

— Что… что с ним? — мой голос срывается, получается сипло и отрывисто.

— Он не хочет жить! — женщина передо мной заходится в рыданиях, и мы с мамой обе бросаемся к ней, чтобы поднять.

Усаживаем ее на пуфик. Мама бежит за сердечными каплями, я присаживаюсь на корточки.

— Прости меня, детка, — шепчет она, вытирая слезы, — я столько гадостей тебе наговорила. Я же не знала, не знала. Думала, он тебя правда виноватой считает, пока Геннадия не забрали…

— Он считает, — говорю ровным голосом, — и ненавидит. Я была у него в больнице, он меня выгнал.

— Знаю, детка, знаю, — качает головой Анна, — только дело совсем не в этом. Он просто… Просто не хотел, чтобы ты его видела таким, понимаешь? Он и сейчас не хочет. Но я слышу, как он тебя во сне зовет.

Грудь сдавливает тисками. Демьян зовет меня, я прихожу к нему во сне. Он ведь тоже, тоже мне снится…

Мама приносит лекарство. Вишневская запивает водой таблетку и с благодарностью возвращает стакан.

— Но почему, Анна Александровна? — не могу сдержать всхлип. — Почему вы говорите, что он не хочет жить?

— Когда нас выписали домой, врачи давали сдержанные, но неплохие прогнозы, — отвечает она медленно, откинувшись на стену. — Главное добиться чувствительности, тогда можно будет говорить об операции. Нужны массажи, растирание, тренировки. Я верила, поддерживала Демьяна, и он тоже верил. Но сейчас… Он потерял веру. Целыми днями лежит, смотрит в потолок. Не соглашается ни на какие процедуры, а я договорилась, что буду возить его в реабилитационный центр. Даже массаж сделать не дает. И я боюсь, что он… что он…

Она рыдает, мама смотрит на нас, поджав губы. Весь ее вид транслирует «Не смей!»"

"Отворачиваюсь, поднимаюсь с корточек, стараясь на маму не смотреть.

— Я поеду с вами, Анна Александровна. Не знаю, что из этого получится, но я попробую с ним поговорить.