Мертвый остров

Полчаса мы лежали нос к носу. Он не нападал, и я выжидал. Потом ты выстрелил, и он бесшумно исчез.

– Пойдем, поглядим.

Уже вчетвером, ощетинясь стволами, они проехали к месту, где была ловушка. Казаки караулили, а Голунов с Лыковым обыскали окрестности. И обнаружили шесть стрелковых позиций! Калина Аггеевич хмурился все сильнее. Потом сказал:

– Я, когда сюда ехал, нашел поселенца. Убитого. Лет сорок, в бороде рыжие волосы…

– Это Нуянзин! – расстроился Алексей. – Жалко мужика, он нам здорово помог!

– А вот что было в его карманах.

И Голунов протянул две «красненьких».

– Та-а-ак… – сыщик стал чернее тучи. – И что это за люди, которые денег не взяли? Куда я вляпался?

Пришлось быстро спускаться вниз и ставить лагерь у реки. Алексей опасался разжигать костер – из темноты их могли легко расстрелять. Но Калина успокоил:

– Не бойся, они ушли.

– Почему ты так думаешь?

– А соотношение сил изменилось. Шестеро против трех, из засады – это почти наверняка. А против четырех, которые настороже – другое дело. Не решатся.

Комендант не ошибся: ночь прошла спокойно. За ужином казаки вынули саки. Не растерялись, отоварились в лавке на промыслах… Лыков достал уиски. Народ выпил заморский напиток и не одобрил – самосядка вкуснее. Так и скоротали…

Встав пораньше, отряд отправился на юг. Шли по тропе, сделанной ими же вчера и позавчера. Кое-где даже удавалось ехать верхом. Верст через двадцать подобрали тело несчастного проводника. Горло Нуянзина было перерезано необычайно острым клинком, голова почти отделилась от шеи. Труп привязали к седлу и двинулись дальше. Путь в Мауку занял больше двух суток, обратно добрались за сутки. В деревне Лютога надворный советник первым делом пошел искать семью Нуянзина – отдать тело и заработанные им перед смертью деньги. Оказалось, что поселенец жил бобылем. Похороны поручили смотрителю. Вернули ему ружье и велели рапорта об его отъеме каторжным Голуновым – не писать…

В Корсаковск отряд въехал уже ночью, чуть не на рысях. Вне себя от злости, Лыков вошел в дом и приказал Ваньке Пану:

– Тащи сюда Фунтикова! Знаешь его? Из тюремной канцелярии писарь.

– Никак нельзя, Алексей Николаевич, – степенно ответил денщик. – Отравился Фунтиков. Вчерась.

– Как отравился?

– Борцом[62]. Все еще удивились: на хорошем месте человек, писарем…

– Вот скотина!

Лыков подошел к зеркалу, полюбовался на себя. Небритый, грязный, весь опух от гнуса…

– Распорядись, чтобы мне сейчас же натопили баню.

– А она готова. Второй вечер, как я ее поддерживаю.

– Спасибо! Мы с Калиной Аггеевичем скупнемся и придем ужинать. Вели поставить нам водки настоящей и икры, тоже настоящей. Знаешь? Жестянка с надписью «Моралев и Щепетов». На леднике должна быть вскрытая.

Через час они, довольные, входили в столовую.