Мертвый остров

А как бежать? Из самого Корсаковского поста невозможно. Там полно народу, надзор, пристань всегда охраняется. Корабли якорятся в бухте Лососей, с берегом сообщаются катерами. Все на виду.

– Но вон тут какой хвост, как у рыбины. Залив Анива имеет девяносто верст в поперечнике. Можно сесть на судно в любом месте.

– На какое судно? Инородческих селений тут нет, лодку взять негде. Пересечь пролив Лаперуза на сеноплавке? Самоубийство. Сильные течения унесут в открытое море. Туманы, штормы, рифы… Большие корабли то и дело тонут, а уж скорлупы!

– Но в Корсаковском округе тоже есть западное и восточное побережья. Почему из Александровского и Тымовского бегут, а отсюда нет?

Бисиркин терпеливо пояснил, тыча пальцем в карту:

– Берега другие. На всем западном краю жизнь есть лишь в Мауке. Вот она. Четыреста верст ниже Дуэ. Здесь владивостокский купец Семенов завел промысел по добыче морской капусты. Возит ее в Китай сотнями тысяч пудов. Работают до семисот человек: манзы[20], корейцы, айны, теперь и русские.

– А японцы есть?

– Нет. Так вот. Управляющий у них – шотландский подданный Демби, строгий человек. Сын купца, Семенов, там же живет весь сезон. И пост военный. Оттуда убежать не дадут. Все остальное побережье гористое, к берегу не спуститься.

– Но я вижу на карте какую-то деревню Такомбо…

– Есть Такомбо. Живут там орочены, несколько семейств. Если даже отобрать у них лодку, как пересечь на ней Татарский пролив? Это в Погиби его ширина – семь верст. А тут чуть не сто! Утонут…

– Но вот еще селение, Мануэ, с восточной стороны.

– Есть Мануэ. Однако в нем военный пост. Здесь самое узкое место острова, так называемый Поясок. Потому и караулят, чтобы не шлялись…

– А подняться с юга на север, где пролив сужается, и там перебраться?

– Да вы что, Алексей Николаевич! – всплеснул руками штабс-капитан. – Триста верст по тайге! Верная смерть!

– Но я ходил по тайге, и ничего, выжил.

– По какой, по сахалинской?

– По забайкальской.

Бисиркин рассмеялся.

– Ну вы сравнили! Там рай земной, а не тайга. Мне ли не знать – весь Уссурийский край истоптал. На Сахалине тайга другая, много хуже. Болота да гари. Всюду поваленные деревья – замучишься перелезать. Ориентироваться невозможно – кругом трава в полторы сажени высотой. Ничего не видать! Шагу ступить нельзя без особенных усилий. Или в болото провалишься, или в буреломе застрянешь. А хуже всего чертов бамбук! Сильный, отдохнувший, накормленный человек проходит в день самое большее восемь верст. Восемь! А как пройти триста? Беглому, слабому, у которого только сухари… Через день он устанет и осилит еще меньше. Потом еще… После двадцатой версты каторжник сам не рад, что сунулся в тайгу. Большинство возвращается и сдается, меньшинство остается и погибает.