Открытая книга

 — Неужели ты не понимаешь, что это ставит меня в ложное положение?

— Ты, кажется, забыл, что мы не одни, — значительно произнесла Глафира Сергеевна.

— Простите! — Митя резко повернулся ко мне.

— Может быть, мне уйти, Дмитрий Дмитрич?

— Нет, нет! Говорите, пожалуйста. Глаша, Татьяна Петровна только что вернулась из Анзерского посада. Андрей тяжело болел, но сейчас ему лучше. Они вместе работали на дифтерии. Мы вас слушаем, Татьяна Петровна.

— Видите ли, в чем дело, — начала я, рассчитывая (как это постоянно случалось со мной на экзаменах), что мне удастся успокоиться через несколько минут, — мы встретились с Андреем случайно, и лишь благодаря этой случайности я узнала, что меня обвиняют в том, что я нанялась за деньги ухаживать за Павлом Петровичем, а потом, когда Глафира Сергеевна уехала…

— Никто вас не обвиняет, — поспешно возразила Глафира Сергеевна.

 — Да и вообще, что за вздор! Когда это было?

— Не так давно, чтобы я забыла, как вы вели себя по отношению к нему.

Митя с изумлением повернулся к жене. Она ничего не ответила, только поджала губы и взглянула на меня исподлобья.

— Если бы вы были тогда в Лопахине, Митя, — продолжала я, забыв, что все время называла его «Дмитрием Дмитриевичем», — вы были бы возмущены не меньше, чем я.

Вот теперь вы интересуетесь его трудами и даже думаете, что они могут понадобиться вам для какой-то работы. Где же вы были, когда он умирал, один, без друзей и родных? И ведь он ничего не требовал! Да и вообще разве хоть одну минуту он думал о себе? Он писал о своей работе Ленину…

Я остановилась, потому что нужно было успокоиться, но Митя только переспросил с удивлением: «Ленину?» — и я снова помчалась во весь опор, не разбирая дороги.

— Да, да! И это письмо было бы закончено и отправлено, если бы вы взяли на себя труд хоть взглянуть в те рукописи, которые я, по вашему мнению, не имела права оставить себе. Но я пришла, чтобы сказать о другом. Глафира Сергеевна оклеветала меня. Я требую, чтобы она немедленно, в вашем присутствии, отказалась от этой клеветы и признала, что она свалила свою вину на меня.

Еще далеко не наступила та минута, когда я должна была понять, что правду трудно доказывать именно потому, что она не требует доказательств.

Каждое слово, из которого состояла эта пылкая речь, казалось мне настолько неопровержимым, что я была уже почти готова простить Глафиру Сергеевну… «Сейчас расплачется!» — с торжеством подумалось мне. Но Глафира Сергеевна не расплакалась.

— Вы кончили? — спросила она. — Так вот, Дмитрий, должна тебе сказать, что я не намерена разговаривать с этой… — она не нашла слова, — только скажу, что удивляюсь, зачем ты привел ко мне эту… — Она нарочно все время называла меня просто «эта».