Открытая книга

Так вот: отец рассказал мне, что этот издатель вернулся в Лопахин в марте этого года и уговорил его продать письма Кречетовой. И отец сделал это, — сказала я твердым голосом. — И не только это. Пропали все бумаги Павла Петровича, и его труд, и письмо Ленину — все, все! Впрочем, может быть, и не пропали. Но я не знаю, где они находятся, и боюсь, что они не сохранились, потому что этот делец… Он мог просто бросить их в огонь. Ведь он, разумеется, ничего не понимает в науке.

Я замолчала. Опустив голову, Митя шел рядом со мной.

— А как фамилия этого человека? — спросил он. — На переплете указано, кажется, издательство «Время»?

Я сказала:

— Раевский.

Митя остановился:

— Какой Раевский?

— Тот самый.

Я знала, что Митя очень вспыльчив, еще вчера он на моих глазах налетел на жену с побелевшим от гнева лицом. Но сейчас… Можно было подумать, что, назвав Раевского, я попала в «locus minoris resistentiae», как говорят врачи, то есть в место наименьшего сопротивления.

— Очень хорошо, — сквозь зубы сказал он. — Так Раевский издал эти письма?

— Да.

— И вы думаете, что другие бумаги Павла Петровича тоже находятся у него?

— Да, думаю.

— Он в Ленинграде?

— Не знаю. В книге указан адрес издательства: Набережная Фонтанки, двадцать четыре.

Митя посмотрел на часы.

— Жаль, поздно, — злобно проворчал он.

— Вы хотите идти к нему?

— Да. Вместе с вами."

"— Вот прекрасно. Нужно все же спросить, согласна ли я?

— Вы согласны?

— Да. Но прежде пойдемте к отцу, Дмитрий Дмитрии. Я хочу, чтобы вы лично услышали от него, как это случилось.

Разговор с Раевским

Не слушая уговоров Мити, повторявшего, что он «верит мне, верит!», я настояла на своем и привела его к отцу, который сидел в своем номере у окна и курил, наслаждаясь видом на площадь Восстания.

Очевидно, два рубля, которые я оставила ему на обед, были истрачены на что-то другое, потому что, когда мы вошли, он, не вставая, величественно кивнул и заговорил с Митей в каком-то непринужденно-аристократическом духе. Рассказывая о том, что Раевский уговаривал его вытащить письма, он сказал: «Тут дворянин на дворянина наскочил», хотя, насколько мне было известно, фамилия Власенковых никогда не числилась в списках дворян Российской империи. «Увидев на нем крахмала, — сказал он, — я приказал жене подать и мне крахмала». Кое-что он напутал и передал совсем не так, как я рассказала Мите. Словом, он не только не называл себя Иудой, не просил «бить в колокола», и т. д., но держал себя так, как будто был героем какой-то рискованной истории, из которой вышел с честью, как и полагается благородному человеку.

Ну что я могла с ним поделать?

Но Митя… С первого взгляда он понял все и слушал отца вежливо, внимательно, не позволяя ни малейшей иронии. Я то краснела, то бледнела, особенно когда отец начинал сочинять.