Открытая книга

— Это вы, Татьяна Петровна? Что случилось?

Еще сегодня утром я поругалась с фельдшером за то, что он отменил мое распоряжение: ко мне принесли обожженного ребенка, и я велела — это было новостью — залить поверхность ожога таннином. В каждом письме к Николаю Васильевичу Заозерскому я жалуюсь на Леонтия Кузьмича, на его неопрятность, лень, глупость, на то, что он тайно от меня принимает от больных «подарки». Почему же сейчас он кажется мне таким добрым, смешным, симпатичным?

— Все в порядке, дорогой Леонтий Кузьмич. Вы опоздали.

— Опоздал?

Отогнув ухо — он глуховат, — фельдшер подходит поближе и вдруг, сделав отчаянное движение всем телом, скользит и падает в грязь.

Девушки хохочут и помогают ему подняться.

Вот и «лекарня».

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, доктор! Спасибо!

— Да за что же?

— За Лушу!

…Больше не меркнет, не вспыхивает свет, как всегда после двух часов ночи. Я снова одна. В пустой кухне я моюсь вовсю, не жалея воды, хотя знаю, что завтра с водой будет плохо, потому что, пока я возилась с Лушей, катерпиллер заглох. С горящими от холодной воды щеками возвращаюсь в свою комнату.

Неоконченное письмо лежит на столе. «Почти ежедневно я вспоминаю наш разговор, дорогой Николай Васильевич…» Ладно! Завтра допишу! А сейчас нужно спать.

И я с головой ныряю в холодную, сырую постель. Сон приходит мгновенно, но и во сне я чувствую, что случилось что-то хорошее. Очень хорошее! Но что — не могу догадаться.

Проходит еще три месяца. Начало весны."

"…Разговор уже был — очень короткий, — но я не ушла, и директор — маленький, рыжеватый — сердится, что я не ушла. Очень хорошо, пускай сердится! Терпеливо пережидаю я длинную беседу с каким-то немцем-инженером, специалистом по ремонту комбайнов, потом с трактористкой, которая жалуется, что ее бросил муж, потом с механиком, ездившим в Сальск принимать грузовые машины, потом с Репниным, который мрачно сообщает директору, что Нефтесиндикат опять не прислал автол и что пускай его отдают под суд, а уж он покажет кому следует, где раки зимуют.

Потом, стараясь не глядеть в мою сторону, директор принимает кого-то из ИРУ, — есть, оказывается, на свете такой Институт рационализации управления. Потом приходит Чилимов — секретарь парткома, и директору становится еще труднее делать вид, что меня нет в его кабинете.

Больше часа идет разговор о преимуществах тракторных колонн перед «таборной системой», еще минут двадцать директор с притворно-равнодушным выражением лица подписывает бумаги. Наконец он поднимает глаза — добрые, с оттенком иронии. На днях я выслушивала его — больное сердце. Прописан теобромин и адонис, по одной столовой ложке три раза в день. Сон не меньше восьми часов, строгий режим и т. д.