Открытая книга

Это было очень печальное «все то же», означавшее, что ничего не изменилось в Митиных отношениях с женой, несмотря на то что мы с Андреем давно и откровенно уговаривали его разорвать эти отношения, которые с каждым годом становились все более принужденными, неестественными и фальшивыми."

"Мы сели в трамвай, насилу протиснувшись на переднюю площадку с моими вещами. Тетушка с мешком, от которого вкусно пахло хлебом, прижала меня к решетке, и, когда Андрей, стоявший за моей спиной, шепнул мне на ухо: «Соскучился», — я чуть не свернула шею, чтобы обернуться и покивать ему.

— Какие же новости! Ты ничего не рассказываешь. Рубакин заходил? Что в институте?

— Где же тут рассказывать, когда дух вон! О Николае Васильевиче слышала?

— Нет. А что?

— Избран членом Украинской академии наук!

— Фу! У меня уж сердце упало! Членом Украинской академии! Вот неожиданность!

— Почему неожиданность? Об этом давно говорили. Да, вот еще новость, — сказал Андрей, когда мы слезли с трамвая. — Заходил Никольский.

— Кто?

— Николай Львович.

— Не может быть!

— «А мне сообщили, что ваша супруга уже вернулась», — передразнивая деда, сказал Андрей.

— Ты меня разыгрываешь!

— «Меня ее передача свечения заинтересовала. Я эти холероподобные еще в 1893 году выделял. Но вот насчет передачи свечения холерным — это мне неизвестно».

— Сегодня же поеду к нему! Позвоню и поеду.

Мы жили в те годы на Ленинградском шоссе, недалеко от Белорусского вокзала, в третьем, надстроенном этаже флигеля в институтском дворе. Весь этаж занимали сотрудники института, так что мы не тяготились тем, что готовить приходилось на общей кухне и что наши комнаты выходили в общий коридор.

Одну из них — большую — занимал Павлик с Агнией Петровной, другую — поменьше — мы с Андреем.

Не стану подробно описывать эти комнаты, в которых мы жили до весны 1941 года, когда Андрей получил квартиру в Серебряном переулке, в новом доме жилищного кооператива «Наука». В самом деле, они запомнились мне не потому, что в нашей, например, стояли два письменных стола — мой и Андрея, а потому, что, когда мы устраивались, мой сразу нашел свое место, а стол Андрея мы полночи катали из угла в угол (он был на колесиках) и страшно спорили, причем Андрей утверждал, что дело не в красоте, а в «удобстве рабочего места».

И доспорились наконец до того, что я села на постель и заплакала, а он стал хохотать и потом целый месяц рассказывал друзьям о нашей первой «принципиальной» ссоре. И комната Павлика запомнилась мне не потому, что над его постелькой висел вышитый шерстяной коврик, а потому, что этот коврик был нашей первой покупкой, и мы серьезно совещались, прежде чем купить его, и он долго считался в нашем доме самым красивым предметом.