Почти счастливые женщины

Этим новостям Лев Николаевич не обрадовался, нет. Но это был явный сигнал с небес. В тот же день, дождавшись, пока Маша уедет к себе, поехал домой и собрал вещи. Вещей было много, за один раз не справиться. Но взял самое важное – вещи, бумаги, деньги, сберегательные книжки, рукописи и, конечно, печатную машинку.

Прощальным взглядом обвел квартиру и чуть не всплакнул – сколько сил, сколько денег, сколько лет жизни потрачено на то, чтобы все здесь обустроить. Ну да ладно, не сейчас. Когда Сонька придет в себя, тогда и будем решать. Разменяемся и все поделим по-честному. Грабить жену он не собирался. Хотя все, что здесь есть, включая эти стены, – его заслуга. Но, хоть и стерва она порядочная, они столько лет вместе. Но в то же время он не мальчишка, и начинать все с нуля – нет, извините!

Лев Николаевич тяжело вздохнул и вышел из квартиры.

Как Софья нашла его спустя почти год? Позвонила совсем поздно, они с Галочкой собирались ложиться.

Произнесла несколько фраз:

– Саши больше нет. Он погиб. Похороны через два дня. Надеюсь, ты будешь. – В трубке раздались гудки."

"Он сел на стул и долго, часа полтора, сидел в полном оцепенении. Галя деликатно вышла из комнаты. Он слышал, как запахло вареным мясом. Этот запах отрезвил его, привел в чувство. Он наконец разрыдался и крикнул:

– Галя, у меня сын умер! Ты меня слышишь? Умер мой сын! Господи, где ты?

На похоронах сына Лев Николаевич был в полузабытьи. Почти ничего не помнил. Видел перед собой лицо жены – бледное, почти белое, с чернотой под глазами. Его поразило, как она похудела. Никогда не была особенно в теле, а сейчас просто скелет, обтянутый кожей. Он нашел в себе силы подойти, попытался обнять. Она отстранилась. Ее можно было понять. Такое горе и такая обида.

Народу было немного – Лев Николаевич понял, что звать Софья никого не хотела – стыдно. Невыносимо стыдно.

Маша стояла чуть в стороне, неотрывно следя за хозяйкой. Рядом с Сонькой была ее вечная Муся, растрепанная, зареванная, расхристанная, рыдающая. Софья как каменная, а эта визжит. Идиотка. Поморщился – ее он никогда не любил.

В гроб смотреть боялся. Стоял в стороне, один. Кто-то подходил, жал ему руку, выражал соболезнования. Он молча кивал. По лицу текли слезы.

У разрытой могилы Софья, очнувшись, по-деревенски завыла и бросилась на гроб. Лев Николаевич поморщился и отвернулся – раньше надо было, раньше. Всем нам. Я-то хотя бы работал. А ты?

Справившись с собой, он подошел к гробу, погладил сына по голове, провел по рукам, удивился, как не похож его Саша на прежнего, живого – совсем другой человек, совсем другое лицо.

Подошел к качающейся, как осина на ветру, жене и обнял ее за плечи. Она, кажется, этого не заметила.