Почти счастливые женщины

И вторая, сюжет которой навеян в некоторой мере собственной судьбой, – тоже нетипичная для драматурга Добрынина: об одинокой матери и сыне-ворюге.

Режиссеры, которым Добрынин звонил, назвали эти пьесы «общечеловеческими» и хоть и с одолжением и тяжелыми вздохами, но оставили их в репертуаре. Теперь унижался и просил он.

Ну оставили – и на том спасибо! Будут капать какие-то деньги! А Лев Добрынин еще вам покажет! Такое напишет – будьте любезны. В очередь выстроитесь, в очередь! А он еще подумает, кому отдать, слышите вы, говнюки?

Вот так-то, милые. Классик, он и есть классик. Мы-то многое видели – и Усатого, и Хруща, и Бровеносца. Теперь этот, с пятном. Все менялось. И вас когда-нибудь не станет. Как говорится, ничто не вечно под луной…

Он и сам не ожидал от себя такого. Впервые он был совершенно, безоговорочно счастлив. И дело, конечно, было не в Галиных пирожках и прозрачных бульонах. Дело было в отношении. Она его уважала. Уважение, а не унижение. Вот что важно мужчине. А про любовь… Любил ли он Софью? Любил. Но все-таки в большей степени это была страсть, наваждение, морок. А страсть, как известно, продукт скоропортящийся.

Да и возраст – его-то не скинешь. В его уже почтенные годы уж точно не страсть диктовала поступки.

Галочка. Свет в окне, ясное солнышко.

Он часто сидел рядом, на кухне, когда она хлопотала. Любовался. Как ловко она режет овощи, как умело месит тесто, как красиво нарезает сыр и хлеб. Золотые руки, золотой характер. Золотая душа. Как же ему повезло!

Он вспоминал свою жизнь там, в Минаевском. Пустая квартира, увешанная, утыканная, по словам Маши, «добром». Темные, тяжелые гардины, почти не пропускающие света – Софья обожала полумрак. Конечно, когда мрак в душе! Вечно молчащая, с поджатыми губами и прищуренными глазами, она, его бывшая, слава богу, жена. Шаркающие, безумно раздражающие шаги этой деревенской тетехи Маши. Звон упавшей кастрюли или разбитой тарелки – это уж непременно, руки у Маши были дырявые.

Крик Софьи:

– Ну что там опять? У меня мигрень, а ты, дура?

Маша обижалась и принималась рыдать."

"Утешать ее никто не собирался. Но нервы сдавали – он же работал! Выскакивал из комнаты и принимался орать. Некрасиво, с оскорблениями и унижением.

Софья, положив на лоб холодный компресс, морщилась и скорбно молчала.

Маша, не прекращая рыданий, громко хлопала дверью. Могла исчезнуть и на неделю. Тогда в доме не было даже хлеба, не говоря уже об обеде.

Это происходило еще в те времена, когда Саша был жив. А теперь? Что там теперь? Даже страшно представить. Дом несчастья и скорби. Как хорошо, что он оттуда сбежал. Как хорошо, что они успели купить квартиру. Как хорошо, что у него есть Галочка!

Лев Николаевич стоял у окна и смотрел на распустившийся ярко-зеленый молодой лес.