Личный интерес

В висках бахает, он наклоняется и стучит по стеклу.

Савелий.

Как только я понимаю, что это действительно он, что это не дурацкая шутка… Мало ли, вдруг Адвокат дьявола решил надо мной посмеяться? Было бы обидно — повестись и нарваться на маньяка… Как только я осознаю, что он минимум час провел при таком холоде на улице, мое сердце разбивается.

Поспешно открываю замки, и Савелий моментально забирается в салон.

— Одежда. Пожал... — произносит невнятно.

Замерз он, а дрожу я.

Врубаю печку на максимум и тянусь на заднее сиденье за свертком.

— Черт. Черт. Савелий! — бормочу.

Он двигается непривычно медленно, а еще без былой плавности.

— Ты здесь один?

Кивает.

Я помогаю ему надеть толстовку, и он принимается натягивать штаны. Морщится словно от боли.

— Я в шоке. Савелий. Твою... мать.

— У кого-то. Закон.... чились. Сло... ва, — выговаривает он, силясь улыбнуться. — Ух ты.

— Ради этого ты решил погибнуть. Потрясающе!

Савелий криво усмехается, бросив на пол какую-то тряпку. Мокрую? Приподнимается и таки натягивает штаны. Трет ладони, прижимает их к радиатору, стонет и снова трет. Его начинает трясти, и я понятия не имею, хороший ли это знак. Передаю ему термос:

— Эй, держи.

Не реагирует.

— Будешь чай?

Он поворачивается, и я заглядываю ему в глаза. Сердце снова сжимается. Очевидно, что Савелию больно.

— Отку.… да?

— Ты же сказал, что замерз. Я прихватила.

Он соединяет ладони, будто в молитве, потом берет термос, но руки так сильно трясутся, что у него не получается. Возвращает.

— Поз.... же.

Савелий опять пытается улыбнуться. Или это скорее... судорога? Господи Боже. Я наливаю немного чая в крышку, пробую — горячо. Дую.

— Я как раз заварила чай, когда решила позвонить тебе. А ты сказал, что замерз. И я налила с собой. Да и жаль было оставлять, Коля бы с Любой выдули. А мне этот чай Марго привезла из Индии. Ты же помнишь Марго?

Он вновь кивает.

Убедившись, что Савелий не обожжет пищевод, подношу чай к его рту. Он снова усмехается нелепости происходящего.

— Давай пей. Гордость потом врубишь.

Что он и делает, закашлявшись.

— Дай еще.

— Имей в виду, я расскажу всем.

— Туше. (признание поражения. — Прим. автора)

Мы оба слегка улыбаемся. Осушив еще пару крышек, Савелий говорит хрипло:

— Спасибо. Саша.

— Не за что. Постарайся дожить до больницы, сохранив руки и ноги. Тебе же их не ампутируют?

— Все. В порядке. Я чувствую. Почти пальцы. Черт.

Его сознание будто путается, и от страха я начинаю болтать:

— Это радует. Потому что ты уж очень мне нравился со всеми своими пальцами и прочими органами.

Савелий снова кивает. Не пойму, хороший ли знак, что он не развивает тему.

— Почему. Так холодно. Еще только. Сентябрь, — вопрошает он спустя пару минут, когда я разворачиваю «солярис» и выжимаю газ.