Три Анны

Скользя взглядом по кладбищу, Аня обратила внимание, что многие надгробья явно выкорчеваны из чужих захоронений. Капитальные, по-купечески основательные, они буквально кричали о своей принадлежности к торговому сословию, ныне объявленному вне закона.

На памятнике рядом с разверстой могилой Свешникова, Аня сумела рассмотреть плохо счищенную надпись «Ермолай Воронов».

– Вот, для Алексея Ильича приготовлен, – любовно похлопал ладонью по надгробию один из партийных товарищей, бывших на похоронах. – Мы старых большевиков в последний путь с почётом провожаем. И памятники им ставим самые лучшие. На века!

Аня молча посмотрела на затянутого в кожаный френч мужчину и опустила голову. Отвечать не хотелось.

– Эта девка – дурочка из Дроновки. Прислуга, – прошипел ей в спину женский голос. – Она и разговаривать-то не умеет.

– Понятно.

Перестав обращать на неё внимание, мужчина сказал кому-то вполголоса:

– Вовремя умер Свешников. Ой, вовремя.

Аня обратила внимание, что говоривший проглотил слово «товарищ», и сделала вывод, что Алексей Ильич прав, и не погибни он на берегу, не сегодня-завтра его бы арестовали. Гроб, обитый красным кумачом, качаясь выплыл из-за куста сирени, прочно лёжа на плечах шести красноармейцев."

"– Спи спокойно, дорогой соратник Алексей Ильич! – набрав в грудь воздуха, выкрикнул председатель Олунецкого обкома партии товарищ Машкин. – Ты прожил достойную жизнь и умер настоящим коммунистом! Ты потерял здоровье на царской каторге, но она не смогла сломить твоего революционного духа. До последних дней ты оставался верен делу Ленина – Сталина!

Слова трибуна заглушало хлопанье флага, с силой бьющегося на весеннем ветру. Кроваво-красное полотнище, то безвольно падающее, то вновь наполняющееся силой, напомнило Ане подстреленную птицу, которая борется со смертью. Шмыгнув носом, Машкин гнусаво затянул: «Мы жертвою пали в борьбе роковой».

Нгуги стал рядом с ней и, опустив голову, невпопад принялся подтягивать торжественный мотив, то и дело промокая рукавом повлажневшие глаза.

Она взяла его за руку, ощутив в ответ слабое пожатие, и, когда внезапно раздался оглушительный залп прощального салюта, почувствовала, как пальцы Нгуги дрогнули.

– Ты должна уехать. Он так хотел.

– Да.

Больше между ними не было сказано ни слова. К чему слова, если каждый из них знал, что может произнести другой. Даже если бы Нгуги умолял её остаться, она бы не смогла больше и дня провести в стенах, где жил человек, поведавший ей ужасающую историю своей жизни. Между Алексеем Ильичом, которого она знала в течение пяти лет, и тем преступником, каковым он оказался на самом деле, лежала огромная пропасть, и Аня не могла через неё перешагнуть.