Забытые смертью

Так и свихнулась, поняв ненужность свою. От горя. Она, когда затменье на нее находило, все считала себя мертвой и искала своего мужа повсюду. Среди нас, живых. Все звала его. И это после полсотни лет жизни! Она, старая, любила его так, как молодые уже не умеют. А когда в себя приходила, все плакала, что уже голос мужа слышала, он уже откликнулся, она нашла его, но кто-то помешал…

— А дети не навещали ее? — удивился Леха.

— Она здоровой им не была нужна. Больная — и подавно. Я к чему тебе о ней говорила, вот ведь есть еще те, кто умеет любить.

— Они либо умерли, либо в психушках.

— А ты своих чего в Москву не забрал из Казани? Наверное, не отказались бы жить с тобой вместе? — глянула в упор Фелисада.

— И я говно, — вздохнув, признал честно Леха.

— То-то и оно! Не надо забывать хоть изредка на себя оглядываться.

— Но мои не сиротствовали. С ними сестра жила. И теперь они вдвоем. Не приведи Бог что, вмиг к себе заберу либо сам уеду в Казань! Чтоб мне не просраться, если сбрешу.

Фелисада усмехнулась:

— За стариками уход нужен. Сам ты с этим не справишься. Нужна женщина."

"— Чего?! — подскочил Леха, как ужаленный, и заорал на всю теплушку, срывая горло: — Я что, из дурдома слинял, чтоб после всего какую-то блядь назвать своею бабой? Да чтоб они все передохли, суки треклятые! Ненавижу! Не терплю духа бабьего!

— Я тоже баба. В чем перед тобой провинилась, что смерти мне желаешь?

— Ты — баба? Ты — видимость! Что в тебе от бабы? Ни хрена! Да и с чего себя равняешь с теми, кто за тайгой живет?

— Но и я не на деляне родилась.

— Нету второй, как ты! А и была бы, уже никому не поверю. Нет бабья без грязи и гадостей!

— А что мне о себе сказать? Ведь если бы все вот так, как ты, значит, и я должна думать, что всякий мужик — подлец? Если на свое горе примерять, то и с тобой мне говорить не стоит, — сказала Фелисада.

— Твой — выродок! Из всех — падла последняя!

— Может, и так. Но почему я должна тому верить? Ведь и в психушке много баб из-за мужиков мучаются. Иные уж никогда не убедятся, что и средь вас люди есть, — усмехнулась повариха.

— Вот ни хрена себе! Ты даже в этом сомневалась? Может, мы — люди? — разразился матом Леха и, сорвавшись с топчана, вскочил на ноги, скрипнув зубами от острой боли, проколовшей сустав, пошел в палатку, прихрамывая, не обращая внимания на уговоры Фелисады, просившей пощадить самого себя.

Леха сел на раскладушку, закурил. Пытался отвлечься от недавнего спора и все убеждал себя не обращать внимания на слова поварихи. Но они звенели в ушах: «Может, тоже люди есть…»

Лехе вспомнилась колымская зона, куда его доставили из Москвы.