Забытые смертью

Леха вначале слушал вполуха. Потом совсем проснулся. А дальше и сам не заметил, как сел к столу, к мужикам. И слушал рассказ бабы, не перебивая, не матерясь, не высмеивая.

А Фелисада говорила тихо, без надрыва. Не проклиная никого. Без ненависти и зла.

«И откуда в ней столько силы взялось, в этой кощейке, пугале таежном? Все перенесла, пережила. Неужели сильней меня, что в горе — виновных не клянет! Ведь баба! А может, брешет все?» — изумлялся Леха.

Но, глянув на Фелисаду, поверил в каждое слово. Сам не знал почему.

Жалкая, худая, серая бабенка, вовсе не похожая на женщин, живущих в городах, она и говорила, и оживала с трудом, словно приглядывалась и решала для себя — а стоит ли жить?

Она не жаловалась, не давила на сочувствие.

Леха после услышанного уже ничего не говорил о поварихе. Он не замечал Фелисаду. Это было большим сдвигом, который сразу заметила вся бригада.

Он молча ел за общим столом, дольше всех не говоря поварихе спасибо. Он ни о чем не просил, не заходил к ней в теплушку и не помогал бабе, как другие, принести воды или наколоть дров.

Но однажды увидел на раскладушке, сложенные аккуратной стопкой, все свои рубахи, майки и брюки — выстиранные и тщательно отглаженные.

Леха удивленно вытаращился. Ведь не просил, не намекал, не платил…

И впервые за последние годы сказал спасибо — бабе. Ох и нелегко это было сделать ему. Полдня себя уговаривал. Но самое обидное, что Фелисада его благодарность даже не услышала.

Леха покраснел до пяток, когда через неделю увидел у себя на раскладушке выстиранные трусы и носки, а на подушке — отмытую расческу.

Фелисада не выделяла никого, ни одного не обделила вниманием.

Леха понемногу привык к тому, что его одежда и обувь всегда чистые, высушенные, крепкие. А от еды не сводит желудок в железную спираль жестокая боль.

Леха теперь даже мыться стал каждый день, прежде чем лечь в чистую постель.

Он все еще ругал баб. Но уже не поголовно. Не говорил, что все до единой — отпетая сучня и давить их надо без разбора.

Когда же в палатку заходила повариха, одноглазый предпочитал отмалчиваться. И все ждал, когда она уйдет.

В теплушку к Фелисаде он долго не заходил.

Мужики бригады не звали его с собой. Зачем? Захочет, сам придет. Вход в теплушку не заказан никому. Зайди, отдохни со всеми. Но Леха не спешил. Дичился, сторонился общенья с бабой. И хотя иной раз тоскливо было ему одному в палатке, терпел, крепился.

Шли месяцы. И, стерпевшись с Фелисадой, по-привыкнув к ней, мужик перестал воспринимать ее за бабу.