Запад в огне

В приоткрытую дверь вошел Григоренко:

— Товарищ капитан, там какой-то мужик на телеге приехал, мешки с пшеницей привез.

— И зачем? — недоуменно спросил Романцев.

— А кто, говорит, Красную армию покормит, если не ее собственный народ.

— Что я могу сказать? Похвально! Только почему тогда к нам? Есть хозчасть, интенданты, пусть обратится к ним.

— Говорит, что никого не нашел, а штаб рядом.

— Это что же за добрая душа такая выискалась? — подивился Игнатенко. Легко поднявшись, он подошел к окну и расплылся в довольной улыбке: — А-а, старый знакомый… Это же Демьян, председатель местного колхоза.

Не надо его обижать, товарищ капитан, нужно уважить. Вряд ли это излишки, от себя отрывает.

— Хорошо… Примем. Вот что, Григоренко, разберись тут со всеми этими делами, а нам в госпиталь нужно идти, арестованную проведать.

— Есть разобраться!

— Ну… Пойдем, Михась!

Подошли к двухэтажному каменному зданию с желтым затертым фасадом и высоким, в четыре ступени, входом с широким дверным проемом."

"Некогда в здании размещалась дворянская усадьба, много чего разрушено, но приметные осколки барской роскоши продолжали присутствовать повсюду: на небольших балконах замысловатые решетки с фамильным гербом, под самой крышей можно было рассмотреть двуглавого орла канувшей империи.

Под облезлой штукатуркой просматривался крепкий красный кирпич с царским вензелем, каким возводили соборы и строили значимые государственные учреждения. За домом произрастал изрядно одичавший яблоневый сад, вопреки всему продолжавший плодоносить. На пересечении двух нешироких аллей с тропами, выложенными из гранитного булыжника, находился фонтан из серого мрамора, от статуи, что стояла в самой середке, остались только босые посеревшие стопы, растрескавшееся дно бассейна устилала сухая листва.

Во дворе госпиталя, огороженного деревянным забором, две молоденькие сестрички развешивали на провисшую веревку, протянутую между двумя столбами, сырое белье.

Выздоравливающие бойцы, расположившись на коротеньких узеньких лавочках, неторопливо покуривали ядреную махорку и, с улыбкой посматривая на молоденьких сестричек, думали о чем-то житейском. Даже самые суровые мужчины при созерцании красивой женщины невольно размякают, делаются добрее, а нелегкий груз переживаний в такие минуты уже не кажется столь неподъемным.

Можно жить и дальше…

У входа в госпиталь нес службу боец лет двадцати пяти, который с увлечением следил за приятным зрелищем: девушки подбирали из таза белье, затем старательно его развешивали, оголяя при этом молодые крепкие икры.

Заприметив офицеров, караульный мгновенно посуровел и демонстративно отвернулся от медсестричек, давая понять, что на военной службе нет ничего важнее гарнизонного устава.