Хроники Придайна

 — И уже мягче добавил, — Но хватит ли у тебя мужества сразиться с ревущим пламенем и раскаленным железом, имея в руках только щипцы и молот?

— Научи меня ремеслу, — ответил Тарен. — Мужеству обучать меня не надо.

— Отлично сказано! — закричал Хевидд, бухая своей ручищей Тарена по спине. — Ты на славу закалишься в моей кузнице! Доверься мне, и я обещаю сделать из тебя кузнеца. А теперь, для начала… — Он кинул взгляд на пустые ножны на поясе у Тарена, — Ты когда-то, кажется, носил меч?

— Когда-то, это верно, — ответил Тарен, — но он давно потерян.

Теперь я путешествую безоружным.

— Тогда ты должен отковать себе меч, — заявил Хевидд. — И когда сделаешь его, скажешь мне, какое дело труднее: убивать или ковать?

Ответ на этот вопрос Тарен узнал, нет, почувствовал довольно скоро. Несколько следующих дней были, пожалуй, самыми утомительными в его жизни. Сначала он взялся за одну из множества лежащих на полу уже выкованных железных полос и собирался одну из них перековать в клинок для меча.

— Э, так не пойдет! — остановил его кузнец.

 — Разве это начало, когда половина работы уже сделана? — Он презрительно фыркнул. — Нет, мой мальчик, ты выкуешь меч с начала и до конца.

И Тарен начал сначала. Первым делом он заготовил для горна древесных углей. Потом с рассвета и до заката раздувал и поддерживал огонь в горне до тех пор, пока зев горна не превратился в огнедышащую пасть чудовища, которое никак не может насытиться. Но и тогда еще рано было браться за кузнечный молот. Хевидд заставил Тарена сгребать в чреве горна в плотную горку куски руды, которые медленно плавились, истекая раскаленным добела металлом.

И к тому времени, когда была отлита первая пластина, лицо и руки Тарена стали багровыми от огня и покрылись черной копотью. Кисти покрылись волдырями, и казалось, что ни одного кусочка живой, не саднящей кожи на ладонях не осталось. Спина разламывалась. В ушах от рева пламени, грохота молота и громоподобных выкриков кузнеца стоял непрерывный звон. Гурджи, которому было поручено раздувать мехи, держался молодцом. Он не стенал, не хныкал и не дрожал даже тогда, когда снопы искр окутывали его лохматую голову, жар пламени опалял шерсть на голове и руках. Вскоре он уже выглядел так, будто стаи птиц общипали его, вырывая клочки шерсти для своих гнезд.

— Горн — вот оно, пламя жизни! — выкрикивал кузнец, пока Тарен, обливаясь потом, бил по глухо позвякивающей полоске металла. — Молот — вот она, сила жизни! — гудел кузнец.