Мой генерал

Из-за ворота майки опять вывалился странный медальон. Марина отвернулась.

Вот беда.

— С лошадьми неясность, — объявил Тучков Четвертый и перестал чесаться. — Как способ убийства это не годится. Кроме того, мы сами видели, что лошадь никто не пугал. Если только…

Марина замерла.

Он захватил в горсть свой невиданный медальон и несколько раз задумчиво подбросил вверх. Железки на толстой цепи приятно позвякивали.

Он подбросил в последний раз, поймал и решительно зашвырнул их за майку.

— Ты как?

— Что? — не поняла Марина.

— Как ты себя чувствуешь?

— А… хорошо. А что?

— Пройдемся?

— Куда?

— К обрыву. — Он поднялся и протянул руку, для того чтобы помочь Марине встать. Прямо у нее перед носом возникла широкая загорелая мужская ладонь. Она смотрела-смотрела, а потом нерешительно вложила в ладонь свои пальцы.

Он сильно потянул ее. Она поднялась и сразу же отступила, потому что оказалась слишком близко к нему.

— Мне, наверное, надо переодеться. Наверное, ваша майка…

— Это ненадолго, — сказал Федор Федорович Тучков любезно. — Только туда и обратно. Заодно уж навестим и… место происшествия.

— Какого… происшествия?

— Того, где Павлик тебя чуть не убил путем выстреливания из пистолета.

«Он надо мной издевается. От души, радостно. Наверное, ему приятно выставлять меня идиоткой. Мужики не любят образованных женщин. Им нравится, когда женщина глупа и слаба.

Ну уж нет. Моей глупости и слабости ему не видать.

Это мое единственное приключение в жизни. Первый и последний шанс. Я его себе нашла, я и буду разбираться и лавры не отдам никому. Вернее, не лавры, а это особое упоение, когда наконец-то кажется, что живешь, живешь, а не „проводишь жизнь“ — в длинной и узкой комнате, за стареньким компьютером, на неуютном диване, в холодной аудитории, возле мамы и бабушки за вечерним чаепитием!»

Марина решительно одернула майку, которая была ей широковата, кроме того, имела невыносимо желтый цвет и надпись, приходившуюся ровнехонько на середину левой груди. Надпись сообщала о том, что «„Спортмастеру“ 10 лет». Редкой красоты вещь.

— Через главный вход, — распорядился Федор Тучков. — Там ближе.

— А мы что? Спешим?

Он посмотрел ей в спину.

Он очень спешил, а ей знать об этом не полагалось. В последний раз он так спешил — он отлично это помнил, — когда опаздывал на свидание, которого добивался несколько месяцев. Он добился, а служба его задержала. Он опаздывал и знал — ждать его никто не будет.

Никто и не ждал. Ему было тогда двадцать два года.

Почему-то он и сейчас уверен, что эта — совсем не такая, как та, из двадцати двух его лет, — тоже не станет ждать. Он должен что-то с ней сделать очень быстро.

Очень быстро, Жакоб.