Мы мирные люди

— Ну, в этом мы еще разберемся, — и Мосальский переменил тему разговора.

Повидал Борис Михайлович и Черепанова. Юркий, скользкий... Видать, что долго такой отмалчиваться не станет, все выложит, потому что неустойчив, блудлив, ничего у него святого нет, и действует он в зависимости от обстоятельств.

И тут же Мосальский принял решение: хватит, довольно ему нашу землю грязнить. Вернувшись на Лазоревую, по договоренности с областным управлением МГБ и прокуратурой организовал арест Черепанова по подозрению в его причастности к аварии самолета.

Из заявления одного работника аэродрома явствовало, что Черепанов был близок с Ярцевым и пьянствовал с ним.

Черепанова препроводили в Лазоревую и держали там до прибытия московского поезда. А Мосальский разыскал Модеста Николаевича и сказал, что уезжает ночью, но что, по-видимому, скоро приедет опять.

— Вы всегда у нас желанный гость... но значит арестом Черепанова не исчерпывается вся работа?

— От вас, Модест Николаевич, скрывать мне нечего. Я теперь почти не сомневаюсь, что организаторы холодной войны избрали вашу стройку объектом своей подлой работы.

Оно и понятно: Карчальско-Тихоокеанская магистраль — одна из важнейших наших строек. К ней приковано внимание партии, правительства, всего нашего народа.

— Это верно.

— Ну вот, они и задумали — наши враги — очернить, помешать, елико возможно... поднять муть с самого дна и запачкать, если удастся. Слов нет, зря хлопочут, не удастся им, народ не позволит. Но приглядеться надо. А управимся с делами — охоту на медведя устроим. Обязательно!

Байкалов даже не улыбнулся шутке.

Он был озабочен. Не обманывало его чутье, пошаливают здесь, надо быть еще зорче, еще внимательнее. Такие стройки, как Карчальско-Тихоокеанская магистраль, приковывают к себе внимание не только всего Советского Союза, но и всего мира. Поэтому здесь имеет первостепенное значение каждая деталь.

Крепко пожал руку Мосальскому:

— Приезжайте, Борис Михайлович. Мы вам поможем. Никуда они не денутся. Так и передайте генералу."

"На несколько минут забежал Мосальский и в редакцию многотиражки. Хотелось повидать Тоню Соловьеву, сказать ей на прощание что-нибудь теплое.

— Уезжаете, Борис Михайлович? И так внезапно?

— Скоро приеду, Тоня. И уж тогда непременно поговорим о поэзии. Мне еще на тоннеле обязательно побывать надо.

— На Аргинском перевале? Вот и хорошо! Там мы, наверное, и встретимся, я тоже скоро туда поеду, меня в длительную командировку пошлют — писать о тоннельщиках.

Постояли в подъезде редакционного домика. Тоня не надела шубки, только платок накинула. Мерзла, но все не уходила.