Мы мирные люди

Ирина раскапывала какие-то ошибки, неправильные установки, выявляла следы бюрократизма, горячо отстаивала интересы рабочих и очень любила «открывать» новаторов, передовиков производства, не унималась до тех пор, пока этим людям не оказывалась полная поддержка.

Ведь это она первая заговорила об Иване Петровиче Кочеткове, она потребовала поместить его портрет в многотиражке, она написала о нем статью в газету."

"Сам Кочетков никак не мог понять, почему это ему «выпала такая фортуна». Был он самой заурядной внешности. Моложавый на вид, с выдающимися скулами, курносый.

Волосы у него были редкие, светлые. Скрашивали это лицо только хорошая искренняя улыбка да мечтательный мягкий взгляд. По выполнению плана, по качеству работы, по рационализаторству многие его опередили. Он не обладал никакими талантами, он только умел с исключительной зоркостью найти слабое место в работе каждого. Подойдя к рабочему как-то по-особенному, со стороны, как рассматривают картину, он присматривался к его движениям, приемам и задумчиво говорил:

— Что-то ты, Петруша, вроде бы неудобно стоишь... И движения у тебя какие-то связанные.

.. Вот смотри, если ты будешь стоять так, тебе же легче будет достать деталь, легче включить мотор... Ты только попробуй.

И Кочетков показывал, как лучше приноровиться.

Постепенно привыкли к постоянному вмешательству Кочеткова и уже не сердились на его благожелательные и бескорыстные указания. Он учил людей пластике, ритму, слаженности и целеустремленности в работе. Он стал фактически инструктором физкультуры труда, и ц, нему стали обращаться по многим производственным вопросам. Не было человека на заводе, которому он чем-нибудь да не помог.

Но никто об этом как-то не задумывался, все принимали помощь Кочеткова как должное, как что-то обычное. А Ирина увидела в нем это хорошее, оценила его заслуги, и после ее статьи на Кочеткова стали смотреть совсем по-другому.

Но сам Кочетков был иного мнения о себе, о своей жизни. Он чувствовал: в кем еще остаются скрытыми, неиспользованными большие силы, и они несравненно больше того, что он ухитрялся извлечь и применить на пользу другим. Это сознание мучило его, а он даже не сумел бы складно рассказать о своих переживаниях, хотя пытался это сделать, когда Ирина заговорила с ним.

Его вызвал секретарь парткома. Как бы продолжая прерванный когда-то разговор, секретарь без всяких предисловий сказал:

— Иван Петрович! Почему ты не в партии? Ведь ты же коммунист!

Ивану Петровичу нужно было многое сказать, но и слов не находилось, и не было привычки, да и казалось нескромным говорить о себе, о каких-то своих переживаниях — не велика персона! Кроме того, было чего-то стыдно.