Мы мирные люди

Иван Петрович Кочетков написал в тот же день и в тот же день сам и доставил длинное письмо в партийную организацию, где охарактеризовал Ирину Сергеевну как «светлую личность», как «сердечного, искреннего товарища».

Из этого письма Байкалов узнал многие факты, о которых Ирина никогда ему не рассказывала. Особенно поразил его рассказ Кочеткова о том, как Ирина Сергеевна отыскала на заводе ночного сторожа Ивана Ксенофонтовича Ерасичева. Это был тот самый сторож, который спрашивал, будут ли давать при коммунизме шоколад. Ирина познакомилась со стариком и не раз сиживала рядом с ним на скамейке около складских помещений.

О чем они там беседовали — Кочетков не знает, но вскоре заметили, что Иван Ксенофонтович очень изменился.

«Когда она все это успела? — удивлялся Байкалов. — И главное — мне ни слова! Это она не хотела упрекнуть. Я ведь ей пересказал то, что узнал от Ильинского, и тогда же говорил, что надо бы этого Ерасичева повидать и побеседовать с ним, а сам сделать не собрался... А она вот собралась!».

Какие тут могут быть разговоры о моральном облике Ирины Сергеевны? Какие упреки?

Байкалов чувствовал, что тут есть что-то совсем другое, какая-то иная подоплека, какие-то умышленные происки и наговоры.

Что личность ревизора Ипатьева крайне несимпатична, в этом Байкалов ни минуты не сомневался. Но куда этот ревизор клонит? Чего добивается?

В доме Агаповых разговоры о придирках, о поведении приезжего ревизора вызвали возмущение. Марья Николаевна шумела. Андрей, Иванович хмурился, ворчал что-то под нос, потом отправился к Байкалову и долго с ним говорил. Затем потребовал объяснений у Ипатьева, но ничего толком у него не добился.

Ипатьев говорил общими фразами, лебезил, утверждал, что он «для пользы дела», что он «не о себе хлопочет», но в конце концов ни на чем не настаивает и хочет только «торжества истины».

Агапов наконец вспылил и наговорил ему резкостей. После этого Марья Николаевна видела, как он закрылся у себя в кабинете и что-то писал. А вечером объявил, что не оставит это так, что обязательно проучит этого субъекта.

Штундель орудовал, но ему и в голову не приходило, что с первого же дня вокруг него сдвигаются тучи. Особенно стало ему тесно с момента появления Мосальского.

Причем оказалось никак не учтено Штунделем то обстоятельство, что повсюду к нему приглядывались, что каждый считал своей святой обязанностью критически подходить к каждому слову и каждому поступку приезжего.

Один подметил, что ревизор неточно знает некоторые тонкости бухгалтерской отчетности. Другой заявил, что какой же это ревизор-железнодорожник, когда он даже не знает, как шпалы укладываются. Из этих мелочей складывалось общее неблагоприятное впечатление от приехавшего ревизора.