Мы мирные люди

— Какой ужас!

Тут Веревкин понял, что вдову Лаубертс все равно не переубедишь, и переменил тему разговора:

— Да, что вы хотели сказать о Софье?

— Право, не знаю, как начать, Иннокентий Матвеевич. Столько несчастий сразу!

— Умерла?! — воскликнул Веревкин, едва скрывая ликование.

Но Эмилия Карловна замахала руками:

— Что вы! Что вы! Софочка, слава царю небесному, жива и здорова.

Тут она хотела было опять извлечь клетчатый платок, но ограничилась только тем, что шмыгнула носом.

— Она арестована, мой бедный Иннокентий Матвеевич... Арестована и отправлена в какую-то трудовую колонию.

— Но за что же? — взволнованно спросил Веревкин, мысленно поздравляя себя с удачей. С девчонкой он предпочитал бы никогда не встречаться, и если ее упрятали лет на десять, — это как раз то, что нужно!

— За что? — вдова Лаубертс потупилась. — Вы помните того немецкого офицера? Карл Шведике. Софочка была совсем-совсем неопытная... И другие немецкие офицеры... Вы тогда ударили Софочку скрипкой, и Софа ужасно плакала...

Забыв, что она изображала сочувствие, Эмилия Карловна продолжала почти со злобой:

— Она и с вами-то не поехала только потому, что у нее был уже этот самый кривляка Суходольский.

Спохватилась и снова перешла на елейный тон:

— Господи! Ведь такая хорошенькая! Совсем куколка...

— Куколка-то куколка...

— Ну вот, вы и сами догадались. В романах это называется камелия... а откровенно сказать — настоящая проститутка...

Эмилия Карловна вздохнула, но Веревкин понял, что младшую дочь Бережнова она терпеть не может. Это тоже хорошо. Меньше разговоров.

— Ужасно, ужасно! — простонал он.

«Может быть, проклясть? Нет, подожду. Это всегда успеется. К тому же, тогда надо рвать на себе волосы, отказаться от кофе... а я голоден и устал».

Он ограничился только тем, что мрачно сказал: — У меня нет дочери."

"Тут он вплотную занялся завтраком, налегая на домашние булочки и знаменитые маринады. Эмилия Карловна, давая улечься отцовскому горю, пошла наводить порядок в его комнатах. И затем уложила его спать.

3

Проснулся от стука в дверь.

— К вам гость, Иннокентий Матвеевич, — многозначительно сообщила вдова Лаубертс и, прежде чем Веревкин успел спросить, кто именно, исчезла за дверью.

Протирая глаза и одергивая помятую пижаму, Веревкин быстро припоминал всех знакомых Бережнова по Ростову. Директор музыкального училища Скворцов... Скрипач из оркестра Авербах... Юрисконсульт «Рыбтреста» Кондратий Кириллович Утрехин... Старик Ломакин — пенсионер и преферансист... Кажется, все. Нелюдимость Бережнова была на руку.

Опять стук в дверь.

— Прошу, прошу, — голосом Иннокентия Матвеевича сказал Веревкин.

Вошел молодой широкоплечий губастый капитан.