Не проси прощения (СИ)

Не после того, как мы все повели себя словно последние свиньи.

Горбовский настолько удивился, что рассказ про состояние Иры буквально застрял у него в горле.

— Что ты так на меня смотришь? — усмехнулся Толя, не отрывая взгляда от лица Виктора. Толины глаза были копией глаз Иры — такие же светло-серые, ясные… Горбовскому этот оттенок всегда казался похожим на свечение серебра. — Да, теперь я думаю иначе. Потому что сам… не безгрешен, в общем. Понял, как это может быть, когда всё одно к одному, ещё и родные отворачиваются, не дают ни единого шанса, разговаривать не хотят. Можно было бы иначе… тогда, наверное, Иринка не прожила бы последние двенадцать лет как тень себя прошлой.

Тень. Виктор уже слышал это выражение, но из уст Вронской. И оно причиняло боль — потому что, как бы Толя сейчас ни обвинял себя и остальных, виноват во всём был всё же он, Виктор. Не будь он сволочью, ничего бы ни случилось.

— Знаешь, я много раз пытался её вытащить из этого всего, — глухо и очень грустно продолжал Толя. — Знакомил с разными людьми, таскал всюду с собой, чтобы развлекалась. Думал, со временем в её глазах всё-таки зажжётся прежний огонь, появится желание жить.

Но нет. Ира так и осталась тенью. И я задумался… что было бы, если бы мы все — ну, или хотя бы один из нас, — вели себя иначе?

— И до чего додумался? — вздохнул Виктор. Он тоже рассуждал много раз на похожие темы, но правильного ответа найти не смог. Возможно, потому, что, в отличие от Толи, не знал, как отреагировала сама Ира… чего она тогда хотела? Действительно ли — развода и раздела имущества? Или чего-то иного?

— До очень неутешительного, Витя, — усмехнулся Толя. — Неутешительного для нас всех. Мы приняли решение за Иру.

Я, мама наша, твои родители. Максима и Марину не считаю — они были подростками и ожидаемо обиделись. Но мы? Никто ведь и не спрашивал, а что, собственно, думает сама Ира. Я серьёзно говорю, не шучу — никто и не подумал спросить. С одной стороны, потому что мы не хотели лишний раз нервировать, напоминать… А с другой — потому что даже не допускали мысли о том, что Ира может думать иначе. Может хотеть выслушать тебя, дать тебе шанс. Пусть не сразу, пусть позже, после лечения, через год-два… Но дать шанс. И сами не дали ей возможности поступить подобным образом, принять решение самой. Надавили на неё. И Ира, естественно, сломалась — у неё в то время не было сил противостоять, она с трудом держалась, буквально едва жила.

— Толя, если бы я попытался тогда вернуться, у неё могло не выдержать сердце, понимаешь? — возразил Виктор, качая головой. — Я потому и отступил, что боялся за Иру. И вы боялись, вот и отсекли меня, как раковую опухоль.

— В том-то и дело. Мы не врачи, чтобы ставить диагнозы. И ты, может, не раковой опухолью для неё стал бы, а совсем наоборот.