Оборотень

Сейчас он походил на обыкновенного опущенного, каких в каждой колонии мужики используют вместо баб.

– Да вы что, братва?! За что же?

– Что?! – шагнул навстречу Керосину Рваный. – Ты нас братвой назвал?! В петушиную стаю зачислил!

– Да я…

Мощным ударом в челюсть Рваный сбил Керосина с ног и потом долго пинал его башмаками.

– Вот тебе, пидор! Вот! – Рваный старался угодить носком ботинка в лицо Керосину. – Мы его за человека посчитали, рядом с собой посадили. А он запомоить нас решил!

Рваный успокоился только тогда, когда Керосин громко захрипел, изрыгнув на пол кровавую пену – Никак убил? – безучастно поинтересовался Лука.

– Да живой! Такая падаль, как эта, долго живет, – зло процедил Рваный сквозь зубы. И, оглядев насторожившихся мужиков, добавил:

– В общем так… Кто возьмет на себя грех и порешит падлу? Если мы не сделаем этого, тогда каждый из нас будет запомоенным… Я предлагаю кинуть жребий!

Лука оказался провидцем. Едва Рваного посадили в камеру, как он сразу понял, что именно с этим кадром в дальнейшем у него возникнут самые крупные неприятности.

Рваный был коренным обитателем тюрьмы, держался среди осужденных уверенно и делал заявку на лидерство, а вот этого Лука простить ему не мог.

Смотрящий не любил командовать, но также не привык подчиняться чужой воле и готов был спорить даже в том случае, когда правда была на стороне Рваного.

– Нас здесь тридцать человек, Рваный, но никто из нас не сидел за убийство… – упрямо заметил Лука. – Одно дело потрошить хату расхитителя социалистической собственности, и совсем иное дело – замочить человека…

Рваный нахмурился:

– Что ж ты предлагаешь, Лука? Чтобы после СИЗО мы пополнили барак пидоров?

Он даже и не пытался скрыть своего раздражения. Ему надоело бессмысленное противоборство с Лукой, который хотя и считался авторитетом, но частенько вел себя как размазня и баба…

Керосин уже занял место у входа. Было видно, что парашу ему довелось обжить еще до этой хаты, а верхом на крышке он чувствовал себя так же уверенно, как казак на резвой кобыле.

Лука мог бы настоять, чтобы кто-то из новичков взял на себя смертный грех, однако он предпочел устроить дискуссию.

– А где гарантия, что после смерти Керосина кто-то из нас не проболтается? А?! Ведь тогда могут и суд устроить? А там спросят строго!

Рваный не мог не признать, что в словах Луки была своя правда, хотя бы потому, что каждый из них жил по законам тюрьмы, нарушать которые было куда опаснее, чем уголовный кодекс. А пренебрежение неписаными правилами, выработанными многими поколениями зеков, воспринималось ворами едва ли не как личное оскорбление.

Одна из тюремных заповедей гласит: о всех происшествиях сообщать смотрящему СИЗО.

– И что же ты предлагаешь? – Голос Рваного слегка смягчился.