Перстень Иуды

 – Я не смог поднять людей! В меня не верят! Я более не командир!»

Отчаяние и тоска охватили его. Не пригибаясь, будто и не свистели кругом вражеские пули, он шел назад к окопам роты, опустив ствол бесполезного сейчас револьвера.

Еще через несколько мгновений он спрыгнул в окоп. Молоденький подпрапорщик Володин что-то пытался ему объяснить, но Латышев не слушал и не пытался понять, чего тот от него хочет. В предрассветной мгле он видел солдат своей роты. Те отворачивались – то ли стыдливо, то ли безразлично.

Тупое равнодушие охватило капитана Латышева.

Он вдруг понял, что годы, проведенные в училище, честолюбивые планы на карьеру, присяга на верность царю и отечеству, трехлетнее прозябание в окопах этой непонятной, но жестокой войны – все оказалось пустым и каким-то театральным. А вот нынче, когда он должен был в очередной раз доказать всем и самому себе, что готов выполнить любой приказ… Он оказался несостоятельным. Как импотент в первую брачную ночь! И не важно, кто виноват в действительности. Главное, что он не выполнил приказ командования, главное, что солдаты за ним не пошли, главное, что он побежал вперед один, а потом так же один вынужден был вернуться в свой окоп! Какой позор! И это уже второй раз!

Капитан посмотрел в низкое серое небо, взвел курок нагана.

С треском повернулся барабан, услужливо готовя коническую пулю с обрубленным кончиком. Срез ствола холодно ткнулся в горячий потный висок. Чья-то грубая, сильная рука схватила его за запястье, резко дернула вверх, грохнул выстрел, и пламя обожгло волосы на виске. Латышев отчаянно сопротивлялся, но ничего не получалось. Наконец, он понял, что его держит не один человек.

– Вы чо, вашбродие?! Эдак шутить нельзя! – кричал ему кто-то в самое ухо. – Это грех! Большой грех!..

Он услышал то ли стон отчаяния, то ли крик, то ли какое-то рычание. А несколько мгновений спустя понял, что эти нечленораздельные звуки рвутся из его перекошенного рта. Потом наступила тьма.

…Откуда-то надвинулось круглое лицо прапорщика Сабельникова. Видя, что капитан пришел в себя, он искренне, по-детски улыбнулся и заговорил:

– Как вы? Хотите водки, господин капитан? Я сам не пью, но у меня есть! Правда есть.

Будете?

Сабельников полез рукой за отворот шинели и извлек плоскую фляжку.

– Будете?

– Буду, – ответил Латышев и протянул руку.

Водка обжигала гортань, но не пьянила."

"– Вторая рота тоже повернула, – рассказывал прапорщик. – Даже не добралась до немецкого ограждения и вернулась. А половина личного состава осталась там, на нейтралке. Наши очень довольны, что не пошли…

К обеду он уже немного пришел в себя и сумрачно бродил по расположению роты, ловя на себе любопытные взгляды солдат.