Перстень Иуды

Еще бы: если новичок ошибся и наломал дров, то его рекомендатель получит по первое число!

– Сначала по схеме, а потом проверил, – Латышев показал два листка, исписанные одинаковым почерком. – Это перехваченное донесение, а это его докладная. Можно графологу отдать на экспертизу…

Самохвалов всмотрелся в бумаги, перевел дух и заметно повеселел.

– Мать честная! Ну, ты даешь! Прямо за жабры поймал гада!

Он с облегчением засмеялся.

– Никакой экспертизы не надо, и так все ясно! Сейчас он у меня все выложит!

Самохвалов вопросительно взглянул на Козюкова.

– Разрешите начинать, господин майор?

Тот кивнул.

– Ну, раз все сходится… Начинайте, с Богом. А я доложу Брусницову, надо ведь предписание на арест оформить!

По дороге в дежурку Самохвалов спросил:

– Пойдешь со мной, Юрий Митрофанович, «колоть» твоего крестника по третьей степени? Тебе ж потом его и в расход пускать…

Но Латышев замотал головой.

– Увольте на этот раз, не привык еще. Не созрел…

Михаил глянул испытующе.

– Ну, ладно, зрей. Только побыстрее. Недозрелые нам не нужны. И перезрелые тоже…

Он позвал с собой ротмистра Разгуляева, поручика Клементьева, и они повели Овсянникова в подвал.

Еще в коридоре Клементьев рукояткой нагана выбил майору зубы. Допрос третьей степени начался.

* * *– Эта сволочь быстро лопнула, – рассказывал через два часа сияющий Разгуляев. – Обоссался, плакал, в ногах валялся…

– Потому что идеи нет. Идейный и муки, и саму смерть стойко принимает, – со знанием дела пояснил Клементьев. – Иногда думаешь: да что он, железный, что ли? Почему ничего не чувствует? И сам злишься, нервничаешь, а удовлетворения не испытываешь…

– Так с чегго он, ггад, перрреметнулся? – грассируя, спросил хорунжий Лоскутов.

 – Чегго не хгватало-то? Пррри должности, в почете, все идут, челом бьют, бгарашка в бгумажке приносят, так еще и пррриворрровывать можно, если особо не зарррываться…

– Вот он как раз и зарылся! – сказал Самохвалов, разливая спирт из обычной солдатской фляги.

Все трое допросчиков были возбуждены и находились в приподнятом настроении. Латышев не мог понять, что им больше нравится: сама процедура или полученный результат?

– А история его падения проста, как апельсин, – продолжал Михаил Семенович.

 – Товарищиподставили ему бабенку – молодую, симпатичную, сладкую, он и размяк. И покатилось: пьянки, гулянки, деньги пачками… Коготок увяз – всей птичке пропасть… Ну, давайте выпьем за верность офицерскому долгу! За Веру, Царя и Отечество!

Офицеры встали, щелкнули каблуками и, отставив локти, залпом выпили. Потом стали спешно закусывать салом, солеными огурцами, вареной картошкой и соминым балыком.