Перстень Иуды

Исчезла тяжесть в груди, и небосвод перестал давить на далеко не богатырские плечи. Будто оковы спали со статского советника: Василий Васильевич выпрямил спину и развернул плечи, он ощутил себя уверенным и сильным, способным на любой отчаянный поступок.

Налил еще рюмочку наливки, медленно выпил. На этот раз он ощутил и вкус, и аромат, и приятное, обволакивающее действие алкоголя… Откинулся на спинку кресла, накрыл пледом вытянутые ноги, устроился поудобней. Теперь он чувствовал себя хорошо и комфортно.

«Эк, нервы у меня давеча разгулялись, – думал он, стараясь не глядеть на облик Божий.

 – Нюни распустил, к попу бежать захотел, каяться! Из-за чего?! Из-за нескольких щенков, возомнивших себя патриотами? Один из них норовил перечеркнуть все мои многолетние труды, которые государь отметил графством. Дочь моя ему приглянулась… Поделом наглецу! А Марья, что Марья? Баба она и есть баба. Поскулит, поканючит да и успокоится. Пусть поплачет, золотая слеза, чай, не выкатится!»

Графу Опалову стало легко и спокойно. Он так и задремал в кресле, и снились ему хорошие сны.

Глава 2

Знак судьбы

Маша первой заметила изменения, произошедшие с Василием Васильевичем.

Тот гоголем ходил по комнате, бормоча себе под нос что-то невразумительное. Взгляд его стал колючим и каким-то насмешливым.

– Вы, батюшка, повеселели, в хорошем настроении пребываете, – сказала она, глядя на отца.

– А чего грустить-то, Маш?! Живы, здоровы, сыты. Скоро все образуется!

А тут еще за обедом Тихон, накрывавший на стол, покашлял в кулак и доложил:

– Тут, ваше сиятельство, кухарка утром выходила, искала, чего купить к столу…

– Ну? – нетерпеливо спросил Василий Васильевич.

– Так сказывала, что хранцуз зашевелился. Скарб пакует. Лошадок запрягает. Мужики говорят – ехать собрался. Потому как замерз и оголодал…

– Так и хорошо! Давно пора. А то я в этой халупе засиделся, в дом въезжать пора, порядок наводить…

Дня через три Марья опять исчезла из дома, а когда вернулась, Василий Васильевич ее не узнал: вся в слезах, лицо осунулось, глаза как стеклянные, окаймленные черными кругами.

– Опять сбегала, – накинулся было граф, но, почуяв неладное, осекся. Он сразу понял, что к чему, но выдавать свою осведомленность не стал, а спросил как можно естественнее:

– Что стряслось Машенька? На тебе лица нет…

Дочь посмотрела невидящим взглядом и хрипло сказала:

– Ромочку моего французы расстреляли.

И всех товарищей его тоже… Указал на них кто-то…

– Ах, беда какая! – выдавил из себя Опалов, стараясь вплести в голос нотки искренности и сочувствия. – Однако на все воля Божья. Что делать, Маш… Ты помолись за него. И ему хорошо будет, и тебе полегчает…

Василий Васильевич больше вопросов не задавал и вообще оставил дочь в покое.