Пляска в степи

У него ведь ни чести, ни совести, ничего не осталось.

— Да будет тебе, воевода, — Любша Путятович покачал головой. — В каждом из нас есть честь. И в княжиче тоже. Так я мыслю. Пока не поздно ему остановиться еще.

— Он землю нашу пожег. Людей крова лишил. Может, и убил кого — как тут разберешь. А до того, с хазарами спутался, такую беду на наши головы навлек! — свирепо отозвался дядька Крут и взмахнул рукой в сторону терема.

Там, сидя на поваленных брёвнах возле стены, до сих пор чернавки заготавливали оперения для стрел и вязали веревки. Из кузни дым валил, не переставая, а сам кузнец ни сна, ни отдыха не знал уже сколько седмиц!.

— Такое не простить, не забыть!

— Самого страшного он еще пока не совершил, — Любша Путятович стоял на своем. Он даже на клюку поменьше опираться стал, пока с воеводой спорил. — Кровь родную не пролил, на брата руку не поднял! — и боярин ткнул скрюченным пальцем дядьку Крута в грудь.

— Так потому и не поднял, что не повстречал еще на своем пути! Да и сговор с хазарами — чем не предательство?! — забывшись, он заговорил громче, и к ним тотчас повернулась дюжина голов любопытных зевак.

— А ну пшли отсюда! — выплеснул на них своей гнев дядька Крут. — Работы нет, уши греете? Так я найду вам занятие, токмо скажите!

— Напрасно серчаешь, воевода. Прибереги свой гнев для битвы, коли дойдет до нее. А с княжичем я потолковать выйду. Не ради его самого, ради старого князя Мстислава. Как я в глаза ему взгляну, когда придет мой срок? Что отвечу, коли спросит, отчего сынка его от самого страшного не попытался уберечь?

Договорив, боярин смерил дядьку Крута строгим взглядом и, махнув рукой, подозвал правнуков. Те подхватили его под локти и осторожно, шаг за шагом, повели с подворья прочь.

— Тьфу, — воевода сплюнул в сердцах и с размаху ударил кулаком по раскрытой ладони. — А я бы у князя Мстислава спросил, отчего он в колыбели стервеца не придушил?..

Но ослушаться старого боярина он не посмел и велел приготовить все, чтобы Любша Путятович смог за ворота выйти, когда покажется вдали дружина Святополка.

Долго ждать не пришлось.

Минуло два дня, и ранним утром третьего прокричали с вежи, что заметили стяг окаянного княжича. Когда весть разошлась по городищу, поднялся и крик, и стон, и плач.

Воевода велел всем женщинам в тереме — княгине, жене, невестке, княжнам Предиславе да Рогнеде — вместе с дитятями в одну горницу уйти. И сидеть там, пока он им выйти не дозволит. А для надёжности он еще кметя у двери поставил, чтобы тот посторожил.