Я не Монте-Кристо

— Где… Где… это… было? — Никите казалось, он говорит быстро и внятно, на самом деле каждое слово выдавливалось как под прессом.

Юра не ответил, но посмотрел с таким сочувствием, что он сам все понял. Отодвинул Юрку в сторону и шагнул к обугленным развалинам. Ноги отказали, Никита рухнул на колени и даже попытался ползти дальше, но его будто сковало по рукам и ногам. Он стоял на коленях и смотрел на лежащее перед ним пепелище, не в силах подняться. А потом услышал вой.

Жуткий, утробный вой. Нечеловеческий, звериный. Так может выть дикий зверь, который, прийдя в логово, находит вместо своей самки груду свалянной шерсти, а вместо выводка  — кровавое месиво.

«Разве здесь водятся дикие звери?»  — подумал Никита отстраненно, слушать этот вой было невыносимо, он даже голову руками накрыл. Но зверь выл, не переставая, Никите стало его жаль, неужели еще кто-то может чувствовать такую боль, неужели еще чье-то сердце способно так сгорать, наживую превращаясь в горстку пепла?

— Никита, Никитка, ну что же ты, — сквозь пелену продрался знакомый голос, — вставай, родной.

Никита медленно опустил руки и поднял вверх невидящие глаза.

Проступили контуры, потом изображение стало четче, будто проявилось на фотопленке. Верный Димыч тормошил его, пытался поднять, а по лицу друга, покрытому сажей и копотью, пролегли мокрые дорожки. Никита обперся о его плечо и сделал усилие, чтобы встать. И только потом понял, что больше не слышит звериного воя. И что это выл он сам.

Глава 28

Саломия с трудом разлепила глаза, которые никак не хотели открываться, а ресницы вообще будто склеились. Она вглядывалась в пятно, маячившее в кресле напротив, но пятно не подавало признаков жизни.

Тело вообще никак не ощущалось, будто его не было, только глаза были и сознание. Наконец, пятно в кресле шевельнулось, и она узнала голос.

— Здравствуй, Саломия.

Начала говорить, но горло горело, будто натертое наждачкой, получалось только шепотом.

— Вадим? — сказать, что Саломия была удивлена, было мало, она была потрясена. — А где Никита?

— Никита? — в свою очередь удивился тот. — А он должен быть здесь?

Саломия облизнула пересохшие губы. И правда, с чего она взяла, ведь она не видела, кто вынес ее из горящего дома.

— Это ты меня спас? — она скорее утверждала, чем спрашивала, но пятно, постепенно начинающее приобретать черты Вадима, согласно кивнуло. Перед глазами возникла горящая занавеска, в нос ударил запах дыма, она снова начала задыхаться. — Мой ребенок… Что с ним?

Затянувшаяся пауза едва ее не убила, но Вадим все же заговорил:

— Доктор, оперировавший тебя, настаивал на прерывании беременности, очень большая нагрузка на организм, он может не справиться.