Я не Монте-Кристо

Почему?

Вместо ответа Вадим поставил на комод продолговатую черную коробочку, и Никита услышал голос Ермолаева, а затем еще один голос… Он стоял, как заторможенный, отказываясь верить тому, что слышит, у него даже волосы встали дыбом.

— Саломия… она слышала эту запись?

Вадим кивнул, почему-то избегая смотреть Никите в глаза.

— Это твоя семья заказала ее, поэтому она решила уехать в Штаты и вступить в наследство уже от своего имени."

"— Пусть моя семья, — Никите тяжело давалось каждое слово, — но почему она сбежала от меня?

Вадим молча прикоснулся к коробке, и дальше Никита снова увидел, как стены падают ему на голову.

Его голос. Его разговор с рекламным отделом. И это даже не монтаж, он и сам бы подумал что ему не нужны ни жена, ни ребенок. А еще звонок отцу…

В груди сдавило, и Никита чуть не задохнулся.

«Она думала, что я ее предал, и все эти годы считала меня убийцей, бедная девочка…»

— Ролик… Это был гребаный рекламный ролик… Постой, Беккер, ты же слушал весь офис, разве у тебя не было записей из других кабинетов?

— Потом… Сначала я тоже думал, что ты в теме, но потом получил записи из других кабинетов и понял, что это мой шанс, понимаешь? И я решил использовать этот шанс.

Для тебя она была игрушкой, ты даже в свадебное путешествие потащил свою любовницу, а я любил ее, я вытащил ее из огня, я сохранил ей ребенка!

Никита согнулся пополам, как от удара.

«Семь, восемь…»

— Да, не смотри волком, Елагин, мне доктора сразу сказали, что организм не справится, что лучше прервать беременность, но я знал, что Саломия тогда не захочет жить. Этот ребенок и родился благодаря мне…

— Мой сын.

— Что?

— Я говорю, мой сын. Этот ребенок мой сын, которого ты у меня украл, и мою жену, и восемь лет моей жизни, да, Беккер?

«Десять, одиннадцать…».

Вот теперь можно уже не сдерживаться. Голова Вадима дернулась от удара, глухо стукнувшись о стену, а потом Никита с размаху впечатал его в бетон.

Он бил без ненависти и остервенения, просто вбивался кулаком в лицо, грудь, не давал упасть, тащил вверх и снова вдалбливал в стену.

— Стой, Елагин, — захрипел Беккер, сплевывая кровавый сгусток, — очнись, ты совсем озверел!

Никита взял его за плечи и несколько раз ударил коленом, а затем вжал в горло локоть.

— Не бойся, Беккер, я не стану тебя убивать, — он дышал так же хрипло, как и Вадим, потому что за каждым ударом стояли секунды, часы, месяцы, годы бездумного, бессмысленного существования без Мии, без ее теплых рук, объятий и взглядов, без ее любви, ее запаха и запаха его сына.

Он никогда не узнает, каким был Данька, когда родился, какое первое слово он сказал, как он сделал свой первый шаг, потому что Беккер все это украл, захотел присвоить себе. Но убивать его Никита не собирался, он уже убил однажды и знал, что это ничего не меняет.