\

— Что же это получается, — от догадки холодею и покрываюсь испариной, — если бы мы не пришли, то не потушили бы пожар?

Артем смотрит на меня непонятным взглядом.

— Я ведь говорил, что везде, где работают люди, присутствует человеческий фактор. И его нельзя не учитывать.

Представляю сгоревший дотла отель, и сердце проваливается в бездну. Нет, конечно, сработала бы противопожарная система, приехали бы пожарные, но…

— Не бывает идеальных отелей, мисс Плохая. И идеальных сотрудников тоже не бывает.

Как я ни держусь, ничего поделать с собой не могу. Начинаю судорожно всхлипывать, сцепив перед собой руки. Слезы прокладывают по щекам влажные дорожки.

Мне ужасно стыдно. И ужасно жаль. И вообще…

— Ну что ты, не надо плакать, — неожиданно перед моим носом оказывается мокрая, в пенных разводах рубашка, совсем недавно бывшая белоснежной и отутюженной. Под тканью хорошо угадываются твердые мышцы.

На плечи ложатся крепкие руки Асадова, и это становится последней каплей. Я утыкаюсь в твердую грудь и беззвучно реву, вцепившись руками в воротник рубашки.

* * *— Ну хватит, все уже прошло, — уговаривает Артем негромким хриплым голосом, — чего ты плачешь?

Я все еще жмурюсь и цепляюсь за его рубашку. Не решаюсь поднять голову. Не потому, что боюсь быть узнанной, а потому что не хочу, чтобы он видел мои зареванные глаза.

— Твоя рубашка, — хлюпаю я носом, — она вся в саже и пене. И костюм тоже…"

"— Ничего, — ухмыляется Артем, — у меня еще есть. И потом, разве в этом идеальном отеле нет идеальной прачечной? Я воспользуюсь ее услугами, и рубашка будет лучше, чем была.

— Никакой он не идеальный, — шепчу жалобно, — ничего у меня не получилось! Люди мне доверились, а я…

— Что ты?

— Не справилась! — реву уже в голос.

Его руки обвивают мое тело и крепко прижимают к мощному торсу. Подбородком Асадов придавливает мою макушку, и я оказываюсь в коконе из рук и тела Асадова.

— Тебе надо научиться принимать ошибки и их исправлять, — успокаивающе говорит Артем. — Это несложно на самом деле.

— Я так боюсь, — жалуюсь ему, всхлипывая, — боюсь натупить или ошибиться.

— Это юношеский перфекционизм. Когда мне было двадцать три, я спать не мог, боялся, что где-то недосмотрел или забыл.

— И как ты справился? — снова шепчу, и Артем меня слышит.

Потому что здесь слишком тихо, потому что мы слишком близко. Потому что он наклонился так низко, что его дыхание согревает мои щеку и шею.

— Не переживай, все пройдет. Ты просто совсем мелкая для такой должности. Тебе нужно время, нужно повзрослеть, набраться опыта. Нарастить шкурку.

— Я никогда не научусь…

— Научишься. Доживешь до моего возраста и научишься.

Это очень опасно. Вот так стоять в обнимку с Асадовым в полной тишине, когда сердце ухает в груди как гидропресс.