Убийца по вызову

 – Оставь для других свой менторский тон! Я тебе не мальчик, чтобы меня жизни учить! Разговариваешь со мной как с дошкольником, а я, на минутку, полковник полиции!

– А я, на минутку, генерал-лейтенант ФСБ, – спокойно ответила Лика и, достав из кармана удостоверение, раскрытым показала ему.

– Ах, в вашей конторе и такие фантики умеют рисовать? – как можно язвительнее спросил Лев.

Лика грустно посмотрела на него, покачала головой, поднялась и направилась в сторону прихожей. А уже стоя в дверях, не выдержала, повернулась и все-таки сказала:

– Лев Иванович, это очень печально, но вам нужно лечить уже не нервы, а психику. И будем считать, что мы в расчете.

– Ну конечно! Последнее слово всегда нужно оставить за собой! – тем же тоном произнес Гуров. – Баба, она и…

Договорить «есть баба» он не успел, как не успел заметить и удар. Просто в голове вдруг что-то взорвалось, он ощутил восхитительное чувство полета, закончившееся очень жестким приземлением на пол. И откуда-то сверху, как сквозь вату, до него донесся голос Степана:

– Лика не баба! Она – моя жена и мать моих детей! А если ты, сволочь, еще раз что-то подобное вякнешь, я тебя просто убью!

А потом откуда-то очень-очень издалека послышался хлопок закрываемой двери.

Лика, ждавшая мужа возле лифта, сказала, когда он подошел:

– Чтобы я имени Гурова в нашем доме больше не слышала!

– Конечно, родная! Ты его не услышишь!

А в квартире Гуров, кряхтя, сел, собрал в кучку разбежавшиеся глаза, потушил рассыпавшиеся из них искры, проверил челюсть, подвигав ее из стороны в сторону – вроде нормально, потом языком проверил целостность зубов – тоже вроде все на месте. С трудом поднявшись, он, прихрамывая, отправился в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Да-а‑а! Синячина на челюсти слева будет впечатляющий – кулак у Степана весьма внушительный, и бить он умел. Лев переместился в кухню, достал из морозильника упаковку пельменей и приложил к месту удара. И ведь знал же, что это не поможет, но традиция, однако.

Обиды на Степана у него не было, понимал, что заслужил. Эх, ему бы в свое время так же за Марию вступиться хоть раз, глядишь, и по-другому у них жизнь сложилась бы. Льву было плохо, так плохо, что выть хотелось! Его обвели вокруг пальца, а он повелся как ребенок на конфетку! И влип! Влип так, что теперь неизвестно, как выкручиваться. А может, бросить все? Уехать к отцу, возиться в земле, выращивая помидоры с огурцами, по вечерам пить чай с вареньем в беседке? Только сколько он такую жизнь выдержит? Месяц? Год? Два? А потом сопьется от невостребованности, потому что иное у него в жизни предназначение.