Разведенка с прицепом (СИ)

Надеялась, что он обидится и уйдет, но Омер-бей только глубоко вздохнул.

— Не надо так, дочка, — укоризненно покачал он головой, — я же тебе во благо стараюсь.

— А вы меня спросили, надо мне такое благо? — я все же удостоила его ответом и фыркнула. — Хорошее благо дед в мужьях.

— Не говори так, — Омер оглянулся, — нас могут услышать.

— И пусть! Я и громче повторить могу.

Но к сожалению нас никто не слышит. Вокруг нас никого, кроме нового помощника садовника Ибрагима, который верхом сидит на стремянке и собирает алычу.

Бедный мужчина, это уже третье дерево. Ибрагим пожалуй слишком к нему строг, нельзя так нагружать человека в первый рабочий день.

Отец, потеряв надежду вытянуть меня на доверительный разговор, идет катать Лале на качелях. Их привезли недавно и установили специально для Лале.

Малышка раскачивается, ее звонкий смех разливается по саду. Смотрю на Босфор, сегодня он меня совсем не успокаивает.

В груди так и клокочет возмущение — почему Эмир с моим отцом решили, что имеют право распоряжаться мной как вещью? И что, кстати, Эмир говорил про последнее слово Нурай?

Рука нащупывает в кармане плотный конверт.

"Открываю конверт, достаю лист, исписанный мелким бисерным почерком.

«Дорогая дочка»

Отрываюсь от письма, шмыгаю носом. Она была совсем нестарой, госпожа Дениз. И как бы мне было хорошо, будь она жива и здорова!

Эмир-бей тогда бы и соваться ко мне не стал. Да и сыновей Нурай-ханум сумела бы убедить выбросить меня из головы.

Читаю дальше. Письмо длинное, рассудительное и спокойное, из него чувствуется, что Нурай готовится к своему уходу и старается закрыть все незаконченные дела еще при жизни.

Видимо, самым главным делом было пристроить Эмир-бея в хорошие руки.

В принципе, я согласна с каждым ее словом. Единственное, чего понять не могу, это как можно решать судьбу человека за его спиной.

В письме Нурай открыто просит меня стать женой Эмира, поскольку все думают, что он отец Лале. Она хотела родить ему дочь, но не смогла. И раз Эмир-бей так хорошо принял моего ребенка, пускай он и станет ее официальным отцом.

Нурай не требует, не приказывает, а просит.

Но не спасает. Я не собираюсь выходить замуж за Эмир-бея, и даже обсуждать это не хочу.

— Можно, Ясемин? — заглядывает в беседку Атеш. Улыбаюсь и киваю.

— Конечно, входи.

Он садится на мягкий диван напротив и придвигает к себе корзинку с инжиром.

— Ты не думай, что я во всем этом участвовал, Ясемин, — предупреждает он. — Для меня было полной неожиданностью предложение отца.

— Я знаю, Атеш, — вздыхаю я, — а вот как вырулить со всего этого, ума не приложу.