9
0
И, наверно, хорошо, что он не смотрит на меня. Или плохо…
Бросив первый опасливый взгляд на его лицо и осознав, что сейчас, наверно, и не потребуется никакого оправдания, я через мгновение уже без страха принимаюсь изучать стоящего за моей спиной Каза.
Он совершенно безэмоционален и сейчас по мимике, верней, ее отсутствию, очень сильно напоминает своего друга, Хазарова. И так не похож на себя самого, хищного, веселого, абсолютно безбашенного.
На бледном лице остро выделяются скулы, запавшие темные до черноты глаза с лихорадочным блеском. И волосы, беспорядочно падающие на лоб, иссиня-черные, еще больше оттеняют непривычную бледность кожи.
Каз смотрит на портрет Алекса, щурится, сжимает губы…
А я сижу на скамеечке, не двигаясь, словно еще один памятник на могиле, смотрю, смотрю…
Он весь в черном: рубашка, джинсы… На шее — широкая толстая цепь с крестом. Руки с закатанными рукавами, открывающими однотонные синие татуировки на предплечьях и кистях, в карманы спрятаны.
Каз смотрится здесь, на кладбище, чужеродно, несмотря на то, что выбрал черные тона в одежде.
Он слишком живой. Чересчур. Чего, наверно, не скажешь обо мне.
Я ощущаю себя усталой и бессильной и думаю о том, что надо бы встать и уйти уже отсюда. Все, что мне хотелось сделать, я уже сделала.
Шевелюсь, чувствуя, как натужно, словно с треском, напрягаются мышцы сведенных судорогой рук и ног.
И Каз в то же мгновение тоже оживает. И переводит взгляд на меня.
Моргает, поймав в плен своих черных глаз. И не отпускает. По крайней мере, именно такое ощущение у меня. Двинуться не могу, замираю…
Отвести глаза тоже не получается. Слишком все как-то… Слишком.
И вот даже мыслей никаких. Пустота. И тишина. И вороны кричат где-то там, в глубине души.
Каз неловко поводит плечами, словно они у него тоже задеревенели, достает из кармана пачку, пытается вытащить сигарету, и я с легким, далеким каким-то удивлением отмечаю, что пальцы у него дрожат."
"Только это указывает на внутреннее напряжение, дикое и разрушающее.
Я почему-то замираю взглядом на его длинных, смуглых, покрытых синими татуировками пальцах, отстраненно думая, что у Алекса они были не такими… Шире, проще…
К чему сейчас эти мысли и это нелепое сравнение, непонятно. Но оно есть. И даже не напрягает, не пугает. Ну есть, и есть… Что теперь?
Каз вытаскивает, наконец, сигарету, пытается прикурить, но затем ломает ее, сжимает до хруста кулак. Убирает все обратно в карман.
Щурится и выдыхает, словно приходя в себя.
— Вот, значит, как… — тихо говорит он, и голос его тоже слишком живой для этого места. Смешно: мой недавний мстительный вой подходил идеально, а его тихая задумчивость — никак не ложится на ситуацию.
Вопроса в его фразе нет, потому никак не комментирую.
