9
0
И жар его обнаженного тела оглушает.
И шепот, горячечный, хриплый, завораживает. Живой огонь движений, живой ритм, сильный и мощный.
Я лечу навстречу огню, я умираю от боли и счастья. В глазах — только ночь, только вспышки пламени, только он… Только он…
Он меня выматывает, мучает, терзает. И это правильно. Молот тоже причиняет боль металлической заготовке. Но из этой боли рождается жизнь.
Я хочу, чтоб родилась жизнь.
Так хочу!
— Я так хочу… — шепчу ему в мокрый от напряжения висок, сладко кусаю в жилистую шею, радуясь хриплому вздоху, тихому возбужденному рычанию, — хочу, хочу…
Я не говорю, чего именно я хочу, нет таких слов, чтоб правильно это сказать, но мне кажется, что Каз все понимает.
Потому что останавливается, смотрит на меня и тихо отвечает:
— Я тоже хочу, Марусь. Я очень хочу.
И именно его шепот, искренний сейчас до боли, его взгляд, обжигающе прямой, его запах, которым я пропитана насквозь, навсегда, выносит за пределы реальности.
Туда, где простор, солнце, ветер.
Наверно, именно так воспринимает мир едва вылупившаяся из кокона бабочка…
___________________________________________
Блики пламени в твоих глазах
Завораживают мерным танцем
Я тянусь, я так хочу остаться
Навсегда остаться в небесах
Я хочу забыть про все сейчас
Только ты, и только твои руки
Никакой печали и разлуки
Лишь огонь, горящий ради нас
Этот ритм и эта пряность кожи
Это небо только для двоих
И пожар, пожар в глазах твоих
Только это помнить и возможно…
М. Зайцева 27.12.2023
Эпилог
— Марусенька, поздравляю тебя, — Матвей Игоревич обнимает меня, и я с удовольствием обнимаю его в ответ, — это успех, я, собственно, и не сомневался в тебе… Еще в том городе, на набережной, когда увидел твои акварели, сразу подумал: “У этой девочки большое будущее”.
— Только благодаря вам… — искренне отвечаю я.
— Да ну причем тут я! — машет ладонью Холодов, — я — всего лишь огранщик, умеющий работать с природными алмазами, умеющий вытачивать из них бриллианты. Если в руки попадается пустая порода, из нее, конечно, можно выточить что-то удобоваримое, но блеска настоящего сокровища у нее никогда не будет. Ты — сокровище, Марусенька.
— Ох…
Я не знаю, что сказать, просто смаргиваю набежавшую слезу.
Холодов умеет растрогать.
Впрочем, он и поругать виртуозно может. За эти два года, что обучаюсь в его студии, я чего только от него не слышала.
В основном, не такое лестное, на самом деле. Потому его слова сейчас особенно ценны.
Я осматриваю гостей галереи, самой популярной в городе, и в который раз удивляюсь какой-то нереальности, иллюзорности происходящего.
Мне все еще не верится, что это происходит со мной.
Так и хочется найти где-нибудь зеркало, посмотреть на отражение и спросить: “Это ты, Маруся? Это в самом деле ты?”
И ждать ответа. Хоть какого-то.
