Букелларий

Вепрь дважды конвульсивно дернул всеми четырьмя ногами с черными копытами, выпачканными грязью, и затих окончательно.

Кавалькада охотников опять погналась за стадом диких свиней, которое неслось по вспаханному полю к лесу. Крупных самцов в нем не осталось, только двух-трехлетки. Со второй попытки Милону больше повезло. Кабанчик весом килограмм пятьдесят был тяжело ранен первым же ударом. Когда я подскакал, зверь все еще был жив, пытался встать, но передние ноги не слушались, подгибались. Епископ наблюдал за его муками с интересом, причем не садистским, а, как мне показалось, познавательным, научным, если можно применить это слово к данной ситуации.

— Добей, — приказал мне Милон.

Я достал из чехла, прикрепленного к седлу сзади справа, трофейный боевой молот и ударил клювом в ушную раковину зверя. Заостренное, покрытое черными волосками и торчащее верх ухо кабанчика затрепетало, а потом он дернулся всем телом и замер в нелепой позе.

— Откуда у тебя этот молот? — спросил епископ.

— Купил-нашел, едва ушел! — пряча оружие в чехол, ответил я шутливо.

— И было это под Суасоном? — задал он уточняющий вопрос.

— Да, где-то в тех местах, — признался я.

— Продай мне молот за десять триенсов, — предложил Милон.

— Я подарю его тебе, — предложил я.

Епископы сейчас теневые лидеры. Заиметь еще одного пусть не в друзья, а должники, не помешает. Тем более, что боевой молот достался мне, считай, даром. Да и возил я его с собой только для того, чтобы попробовать в бою. Неплохое оружие, но на любителя. Надо постоянно прикидывать, какую сторону лучше использовать, и помнить, какая ударная сейчас, что в бою сложновато. С саблей нет таких проблем и есть возможность уколоть. Хотя, конечно, против доспехов боевой молот эффективнее.

Милон принял подарок, как должное. Видимо, я далеко не первый, кто пытается заручиться его благосклонностью, что не удивительно при его-то должности и связях.

— Ты лангобард? — поинтересовался епископ таким тоном, что уверен в обратном.

— По матери, — сообщил я, не уточнив, какой национальности отец."

"Я никак не мог придумать для франков стройную и не поддающуюся проверке легенду своего происхождения. Выдавать себя за одного из них или лангобарда было несерьезно, потому что могли запросто разоблачить; за ромея глупо, потому что их здесь считали беспринципными трусами; готы числились в слабаках, которых франки загнали за Пиренейские горы, а совсем недавно покорили арабы; для булгарина или славянина я был слишком образован. Оставался вариант полукровки, послужившего в ромейской армии.

— Арианин? — задал Милон очень важный для него вопрос.

— Нет, — ответил я.

— Это хорошо! — радостно произнес он, будто подарок стал бы менее ценен, если бы был получен от иноверца.