Чехов. Книга 3

— Я немного… задумалась, — она взмахнула рукой, и дым завертелся воронкой, направившись в окно.

— Так вот зачем вы проветриваете комнаты, — догадался я.

— Иногда, — не стала спорить Виноградова. — Я все привожу в порядок и не вижу проблем в своей маленькой слабости.

— Не знал, что вы курите.

— Был такой грешок при жизни, — она пожала плечами. — И иногда я позволяю себе папироску-другую. Меня это успокаивает.

— Вы нервничаете? — уточнил я. Прошел в комнату, и занял второе кресло рядом с призрачной дамой.

— Знаешь, Павел… — женщина поднесла ко рту мундштук и втянула в несуществующие легкие дым.

Тот причудливым образом завернулся в узел внутри призрачного тела, а потом выскользнул наружу и поплыл на улицу.

— Когда я была жива, то не вела робкую скучную жизнь. Я была той, к чьему мнению прислушивались. Той, кому хотели нравиться. Мне поставляли эти папиросы, когда против империи ввели санкции. Из-за кордона не привозили ничего. Но мне приносили к порогу все, что я любила. И отличные духи, и бутылки с хорошим вином, и шелковые платья, и кружевное белье. Я не нуждалась ни в чем.

Этот мундштук мне изготовил ювелир в подарок. Ему я помогала добывать лом драгоценных металлов и камни по сходной цене. Паренек меня боготворил.

Я поразился тому, как ловко курила призрачная дама. Кольца дыма скользили под потолком и выбирались наружу, словно по проложенной дорожке.

— В моих ломбардах всегда толпились несчастные, которые готовы были продать семейные драгоценности за пару купюр. Смута многих сделала нищими, а других — богатыми. Я помню вчерашних важных дам, которые морщили нос в моем присутствии. Но когда пришли темные времена, они же приползали к порогу этого дома и умоляли помочь им.

Некоторые приносили своих детей…

— Зачем? — отчего-то шепотом спросил я.

— Чтобы получить денег, — равнодушно ответила женщина.

— А куда этих детей…

— Я не покупала детей. И не продавала их, — Любовь Федоровна посмотрела на меня с мрачной кривой усмешкой. — Быть может, душа у меня и темная, но не подлая.

Мне нечего было сказать, и я молчал, ожидая продолжения. Точно зная, что Виноградова хочет выговориться.

— Мне много раз предлагали руку и сердце, — произнесла женщина.

 — Разные были мужчины. Но не из простых. Никто бы из обычных не решился подступиться к самой Виноградовой, — женщина покосилась на меня, словно проверяя, не стану ли я ухмыляться. — Хотя однажды был странный тип, который приехал на тройке лошадей. Карета была восхитительная. И цветов много. Красные розы, от которых у меня оскомина до сей поры.

— Важный был господин?"

"— Глупый, — отмахнулась Любовь Федоровна. — Никто бы в здравом уме не стал в открытую свататься ко мне.