Госпожа частный сыщик

–  Я сказала, не смотри на нее! Ты ее не видишь!

Старуха хихикает громче и гримасничает, облетая вокруг меня.

–  Дельфи, маленькая Дельфи, а матушка тебе врет. Она то-оже видит меня, –  скрипуче растягивая слова, сообщает она мне на ухо. –  Ви-идит, ви-идит. Всегда видела. И ее мать, и мать ее матери.

Я тоже знаю это. Матушка тоже видит. Это раньше, совсем маленькой, я верила, что это со мной что-то не так, что того, что я вижу, не существует. Ведь больше никто вокруг не замечает этого.

А потом поняла: матушка тоже видит. И врет. Она просто… не смотрит. Она виртуозно научилась делать вид, что не видит и не слышит мертвых вокруг. Проходит мимо и даже сквозь них, как обычные люди. Но она все равно видит.

А отец даже не знает об этом. Впрочем, ему, наверное, все равно.

Я тоже должна так научиться.

Пожалуй, это главное воспоминание из детства –  как мать бьет меня по щекам, чтобы я перестала видеть.

Однажды, много позже, она все же призналась –  я не могла быть другой, этот проклятый дар получают все девочки в нашем роду, исключений нет. Но каждая должна научиться не видеть. Точнее, делать вид.

Иначе жизнь станет невыносима, так она объясняла. На меня будут показывать пальцем, меня будут считать странной, а кто-то будет бояться. Живые будут избегать меня, а мертвые окружат и захотят, чтобы я делала что-то для них. Я стану изгоем. Никто не женится на такой, как я. А ведь я хочу замуж!

Поэтому я должна стать нормальной. Вести себя, как все. Быть благопристойной юной нисс. Тогда все будет правильно.

Это магам можно все. Им можно видеть призраков –  потому что они могут их прогнать и приказывать им. Магам –  вообще все можно. Но нам остается только завидовать им –  и вести себя правильно. Нормально.

Повзрослев немного, я в душе даже согласилась со всем этим. Но ненавидеть мать это не помешало.

Отцу было все равно. Он думал, что у меня просто детские фантазии, и добродушно посмеивался, а мать запрещала обсуждать с ним мертвых. Он не бил меня, ничего не заставлял, и уже поэтому я его любила. Но, пожалуй, ему просто было все равно. На жену он тоже не слишком-то обращал внимание.

Беатрис была единственной, кто меня всегда жалел и выслушивал. Пожалуй, можно сказать, что вырастила меня именно она. Хотя умерла она за много столетий до моего рождения.

Я никогда ее не боялась. Как бояться того, чье лицо ты помнишь едва ли не с младенчества? Если кто и пел мне песни на ночь, то только она.

Мать всегда злилась и била по щекам, как только замечала, что я слежу глазами за Беатрис. Я быстро привыкла разговаривать с Беатрис только за закрытой дверью. Но иногда замечала кого-то еще из мертвых, заговаривала или просто смотрела –  и тогда мать снова кричала, снова наказывала, запирала…"

"Конечно, призраки были не единственным, что ее злило.