Дерзкий

Здесь никого нет на несколько километров вокруг, меня не слышно.

Я кричу, сокращаясь на его члене, сходя с ума от бушующего во мне урагана.

Вадим смотрит на меня, мимолетно прихватывает зубами ногу у щиколотки и тихо ругается, кончая.

Потом аккуратно ложится сверху и утыкается губами в шею.

— Это было охрененно… Просто охрененно…

Я лежу, пытаясь сделать выдох и вспомнить, как складываются буквы в слова.

Потому что да. Это было охрененно."

"И после такого еще сложнее думать о том, что это все может закончиться.

Что это все закончится.

Разговор на природе

— Мы с Лешкой чувствовали друг друга…

Я сижу, опираясь на грудь Вадима, между его раздвинутых ног, кайфуя от ставшего уже практически привычным ощущения полной и абсолютной безопасности, которое дарят его руки.

Смотрю на огни далекой ГЭС, прекрасно видные в темноте осенней теплой ночи, слушаю сдержанный, едва различимый плеск волн могучей реки, разливающейся по излучине многочисленными мелкими ручьями.

В них дробится-множится рогатый острый месяц, блестят тонкие лунные огни.

Мне тепло, и даже жарко в оберегающих руках Вадима.

Мне настолько хорошо, что удушающие воспоминания о брате не выбивают больше дрожь в теле, а льются чем-то светлым и ностальгичным. В конце концов, у меня был брат, я его любила. Это было в моей жизни. Это же счастье, что такое было.

Вадим крутит во рту травинку, которая щекочет иногда мне щеку, и я каждый раз немного поворачиваю голову, чтоб уткнуться в губами в его челюсть. Или с готовностью подставленные губы.

Это так сладко, так нежно… Послевкусие близости — самая настоящая близость. Не телесная. Душевная.

Вадим молчит. Ни о чем не спрашивает.

Я сама говорю.

Рассказываю, наплевав на подписку (вот уж на что мне точно плевать), на инстинкт самосохранения, на опасность для самого Вадима. В конце концов, он узнал уже столько обо мне, что детали погоды не сделают…

— Он старше меня был. На полчаса. Мать, когда просыхала, рассказывала, как мы ее мучили, как ее резали по промежности… Ну и прочее дерьмо. Типа, мы виноваты, что у нее потом осложнения пошли. Это же она отца подсадила… Сначала ей сильные обезболивающие прописывали, она на них и подсела… Потом перестал рецепт действовать, как я понимаю… И она начала добирать всем, чем можно. И отец за ней следом. Пока бабка была жива, еще кто-то как-то держался… А потом — все.

— Шрамы — это она? — тихо спрашивает Вадим, когда я надолго замолкаю и начинаю тереться щекой о его предплечье.

— Ага… — зябко передергиваю плечами, и теплые оковы рук тут же становятся крепче, грея и оберегая, — в основном, Лешке доставалось, потому что он постоянно меня прикрывал. У него вообще на спине места живого нет.