Индульгенция 2. Без права на жизнь

Но ветра не было.

— Ты ж шапку в Спасов день нашел, — вдруг сказал он, тыча в меня закопченным пальцем. — Недели две назад. На капище. Белую, с шитьем.

Меня пробрало холодом. Ту шапку я сжег на рассвете, но не сказал никому. Как он…

— Не носи чужое, — проскрипел кузнец, поворачиваясь к огню. — Из Нави вещи приходят. Цепляются, как репьи. За душу."

"Снаружи завыл ветер. Жернова у мельницы заскрипели вдруг громко, слишком громко — будто кто-то невидимый крутил их, смеясь. Добрыня совершил над горном оберегающий круг Сварога.

— Завтра иди к ведунье. Пусть кости бросит. А пока… — Он швырнул мне в руки железный прут, холодный, хотя тот только что был в огне. — Вбей это в порог. И трижды плюнь через левое плечо.

Когда я вышел, спина чесалась, будто за ней следили. А из кузни донесся странный звук — будто два молота ударили вразнобой. Но Добрыня же был в кузне один?

Спину мою сковало холодом, будто ледяные пальцы провели по позвонкам. Обернулся — дверь кузни стояла прикрытой, но сквозь щели сочился дымок, густой и черный, как смола. Не дым, а словно сама тьма вытягивала щупальца. Прут, что Добрыня швырнул мне, жег ладонь, хотя само железо было ледяным. Я сжал его крепче, словно нож перед схваткой, и двинулся прочь, к своему дому.

И город будто изменился за те минуты, что я провел в кузне. Солнце, еще недавно рвавшее тучи, теперь пряталось за пеленой, и воздух звенел, как натянутая тетива. Тропа, знакомая до каждой кочки, виляла змеей: корни старых берез выпирали из земли, будто кости мертвецов, а в лужах, где отражалось небо, плавали черные пятна — словно кто-то вылил туда чернила. У мельницы жернова все крутились, скрипя, но Ничипора не было видно. Только его шапка валялась в грязи, изорванная, будто когтями.

Иди к ведунье, приказал Добрыня. Но как идти к Марене, если она живет за рекой, у Черного бора? Там, где даже днем тени шепчутся. Я перешел частокол, ныряя в пролом, что твари Нави пробили прошлой осенью, — и тут ветер ударил в лицо, принеся запах гнили. Не озерной тины, а той, что исходит из разрытых могил.

Река вздулась, хотя дождей не было. Вода, темная, как деготь, билась о берег, выплевывая на камни то, чего не должно быть в нашем мире: невиданную рыбу с человеческими зубами, ветви деревьев, на которых вместо листьев росли волосы. Я снял пояс, привязал к ольхе — переходить вброд, не зная дна — безумие. Но тут сквозь шум воды услышал смех. Высокий, как звон разбитого горшка.

— Эй, парень, ищешь брод? — голос донесся справа.

Обернулся — на камне сидела девка. Платье из мха и паутины, волосы — спутанная крапива, а глаза… Глаза были как у той овцы Горанина — слишком большие, слишком человеческие.

— Я проведу, — прошелестела она, вставая. Ноги ее не касались земли. — Только брось железо. Оно жжет.