Русская готика

– Где ты? Тебя вовсе не видно! Да что с тобою? Ты вне себя…

– Ничего; я так – задумался…

– Обещаю тебе, что ты с ума сойдешь, и это непременно, и так уж тебе какие-то чертенята, я слышал, показывались…

– Да! Слабость нерв… Но теперь прошло…

– Если бы тебя в руки магнетизера, так из тебя бы чудо вышло…

– Отчего так?

– Ты именно такой организации, какая для этого нужна… Из тебя бы вышел ясновидящий…

– Ясновидящий! – вскричал я…

– Да! Только не советую испытывать: я эту часть очень хорошо знаю; это болезнь, которая доводит до сумасшествия.

Человек бредил в магнетическом сне, потом начинает уже непрерывно бредить…

– Но от этой болезни можно излечиться…

– Без сомнения, рассеянность, общество, холодные ванны… Право, подумай. Что сидеть? Бед наживешь… Что ты, например, сегодня делаешь?

– Хотел остаться дома.

– Вздор, поедем в театр – новая опера; у меня целая ложа к твоим услугам…

Я согласился."

"Магнетизм!.. «Удивительно, – думал я дорогою, – как мне это до сих пор в голову не приходило.

Слыхал я о нем, да мало. Может быть, в нем и найду я объяснение странного состояния моего духа. Надобно познакомиться покороче с книгами о магнетизме».

Между тем мы приехали. В театре еще было мало; ложа возле нашей оставалась незанятою. На афишке предо мною я прочел: «Вампир», опера Маршнера; она мне была неизвестна, и я с любопытством прислушивался к первым звукам увертюры. Вдруг невольное движение заставило меня оглянуться; дверь в соседней ложе скрипнула; смотрю – входит моя Элиза.

Она взглянула на меня, приветливо поклонилась, и бледное лицо ее вспыхнуло. За нею вошел муж ее… Мне показалось, что я слышу могильный запах, – но это была мечта воображения. Я его не видал около двух месяцев после его оживления; он очень поправился; лицо его почти потеряло все признаки болезни… Он что-то шепнул Элизе на ухо, она отвечала ему так же тихо, но я понял, что она произнесла мое имя. Мысли мои мешались; и прежняя любовь к Элизе, и гнев, и ревность, и мои видения, и действительность, все это вместе приводило меня в сильное волнение, которое тщетно я хотел скрыть под личиною обыкновенного светского спокойствия. И эта женщина могла быть моею, совершенно моею! Наша любовь не преступна, она была для меня вдовою; она без укоризны совести могла располагать своею рукою; и мертвый – мертвый между нами! Опера потеряла для меня интерес; пользуясь моим местом в ложе, я будто бы смотрел на сцену, но не сводил глаз с Элизы и ее мужа.