Твоя на одну ночь

Маркиз был единственным человеком из столичного высшего общества, с которым Мелли не стеснялась общаться. А он ценил ее спокойный нрав и умение принимать взвешенные решения.

Мы оба – и я, и Намюр, – видели, что несмотря на непоколебимое решение поехать в Сарези, Мелани заметно нервничала. Уверена, ей тоже было грустно от того, что она должна была обосноваться так далеко от нас. За эти десять лет именно мы – и я, и Джереми, и месье Понсон, и маркиз – стали ее семьей. И всё-таки она оставляла нас, чтобы быть ближе к тому, кто был её родней по крови.

Мы не знали, когда герцог Дюплесси отправится в путь, но он пообещал, что известит нас, как только уладит свои дела по продаже особняка или получит приказ от его величества.

"И потому, когда Берил утром (я как раз завтракала у себя в спальне) доложила о визите дамы, которая не пожелала себя назвать, я подумала, что это генерал отправил к нам с письмом одну из своих служанок. Хотя в этом случае отказ назвать свое имя был необъясним.

Каково же было мое удивление, когда, спустившись, я обнаружила у дверей Эдит Лурье.

– Мадемуазель Лурье? – мы еще не были подругами, но уже могли считать себя почти приятельницами, и потому я посчитала возможным обойтись без церемонных реверансов. – Рада вас видеть.

Упоминать о слишком раннем для визитов часе было бы неучтиво, и об этом я промолчала. Но она всё прекрасно понимала и сама.

– Простите меня, ваша светлость, наверно, я не должна была сюда приезжать, но мне больше не к кому обратиться.

Она вся дрожала, и я поняла, что не от холода, а от страха.

– Что-то случилось, Эдит?

– Не знаю, – растерянно ответила она. – Я понимаю, вы имеете полное право думать, что я не в себе, раз приехала к вам и не могу ответить на этот вопрос, но давайте я расскажу вам всё, а вы сами решите, есть ли у меня повод для беспокойства.

Мы прошли в гостиную, я велела Берил принести мятного чаю, и когда горничная удалилась, мадемуазель Лурье начала свой рассказ.

– Скажите мне, ваша светлость, если бы близкий вам человек задумал совершить гнусное преступление, а вы могли его предотвратить, стали бы вы делать это, зная, что в таком случае пострадает этот самый человек?

Я сразу догадалась, о ком она говорит, и спросила без обиняков:

– Вы говорите о своем отце, мадемуазель?

Она не ответила, но ее поникшая голова была красноречивей всяких слов.

– Возможно, я сначала бы попыталась поговорить с самим этим человеком – быть может, он сам отказался бы от своего дурного плана.

Она подняла голову и горестно вздохнула.