Невеста тирана (СИ)

Белоснежная кожа казалась алебастровой. Если у тирана Альфи есть глаза, разве сможет он от такой красоты отказаться? Вцепится, словно коршун…

Чтобы скрыть замешательство и недобрые мысли, Джулия обняла сестру:

— Какая же ты красавица! Ты словно луна.

Марена обняла в ответ, уткнулась в ее плечо:

— Луна, которая светит лишь ночью и боится света дня. Отныне моя жизнь будет проходить в кромешной тьме, пока все не решится. — Она помолчала, шумно дыша. Пыталась совладать с собой. Но не заплакала. — И если я луна, то ты — солнце, сестра. Настоящее солнце. Я хочу, чтобы ты никогда не узнала моих бед.

Чтобы твой свет никогда не погас.

— И твой не погаснет, — Джулия погладила ее по волосам. — Луна светит даже в самую черную ночь. Ты обязательно будешь счастлива, слышишь? Будешь! Я тебе обещаю! Верь мне! Не успокоюсь, пока не придумаю, как тебя вызволить.

Марена отстранилась, прикрыла глаза, часто закивала:

— Верю. Тебе одной верю.

— Если бы я была такой красавицей, как ты, я бы никогда не отчаивалась. Ведь не может быть, чтобы бог создал красоту для страданий. Это было бы слишком жестоко.

Марена обняла ее:

— Тогда и ты никогда не должна страдать.

Никогда! Мы ведь сестры.

Джулия опустила голову. Просто не хотела спорить, тем более, сейчас. Разве может любящая сестра сказать что-то, кроме похвалы? Она смотрела на Марену теперь совсем иначе, будто признавала ее очевидное превосходство, и удивлялась, как при всей своей любви не заметила в сестре важной, несомненной перемены. Марена будто повзрослела, расцвела.

Джулия постаралась улыбнуться, подыграть, видя, что сестра, наконец, приободрилась. Но Марена заблуждалась. Сестры, но совсем не похожие.

Джулия не могла похвастаться ни голубыми глазами, ни золотыми локонами. Не было в ней и необыкновенного ангельского света. И такой мягкой красоты не было. Брат Амато даже порой не выносил ее взгляда и приказывал «так» не смотреть на него. Злился не на шутку. Как «так»? Джулия понятия не имела, но гневить брата расспросами, конечно, не хотелось. Расстраивать Марену в такой день тоже не хотелось — довольно она, бедняжка, натерпелась, а все самое ужасное еще впереди.

Сестры вздрогнули, когда в очередной раз скрипнула дверь, и на пороге показалась нянька Теофила в новом белоснежном покрывале тончайшего сукна, завернутом на голове в невообразимый кокон на старомодный манер.

Посреди этой роскоши круглым пятном краснело мясистое морщинистое лицо с цепкими серыми глазами. Нянька замерла на пороге, смотрела. Тут же покраснела еще больше, а из глаз хлынули слезы. Она порывисто пошла, расставляя руки, обняла сестер:

— Мои горлинки… Козочки мои… Красавицы… Одна другой краше!

Объятия Теофилы душили, но сестры знали наверняка — все от большой любви.