Невинность в расплату

Хватает и того, что в общей комнате и с общим душем я чувствую себя так, словно я в тюрьме.

А ведь я ничего не совершала!

Лора не подходит ко мне. Даже не заговаривает. Держится подальше.

И я не могу понять, почему.

То ли не хочет проявлять дружеского отношения перед остальными, особенно после вчерашнего. То ли после всего, что наговорила Ирма, она, как и остальные, презирает меня и сторонится. Хоть жалость и позволила ей поделиться, наверное, собственным бельем.

Сердце сжимается.

Это мерзкое чувство. Жалость.

Жалость унижает человека больше, чем все злые и уничижительные слова.

Человек может быть каким угодно.

Пусть даже злым. Пусть даже жестоким.

Но только не жалким.

И да.

Я готова чувствовать на себе презрение. Готова к тому, что кожа горит от пренебрежительных

взглядов. К тому, что от меня шарахаются эти девушки, едва подойдут чуть ближе.

Я многое готова стерпеть. Даже боль.

Но жалость. Это то, что больнее всего бьет под дых.

И этих девушек я, если уж быть честной, где-то могу понять.

А я должна быть честной. С самой собой.

Разве я не относилась бы с презрением к той, что побывала в чужой постели без свадьбы?

Меня воспитывали совсем иначе. И даже то, что Бадрид прикоснулся когда-то, в прошлой жизни, к моему лицу, было неправильным!

Так что я не вправе их осуждать…

Просто так устроена жизнь. Никто не разбирается в причинах. Мы видим только голые факты. Не задумываясь о том, что привело к тому или иному поступку.

29 Глава 29.

Поспешно надеваю белье, издавая вздох облегчения.

Натягиваю высохшее с ночи платье и почти бегом спешу за остальными на кухню.

Ирма уже наготове.

Все контролирует.

Одна из девушек накладывает и подает на стол еду для всех.

Моя тарелка, как и вчера, оказывается на отдельном столике.

Но сейчас я даже этому и рада. Хочется быть отдельно от всех.

— Ты!

Ирма рвет и мечет.

Лицо раскраснелось сильнее, чем спелые вишни у нас в саду.

— Ты! Разбила! Три вазы в комнатах! Ты хоть представляешь, сколько они стоят! Каждая из них дороже твоей никчемной и никому ненужной жизни!

Еда чуть не вылетает наружу.

Я?

Неееет! Я могла бы принять обвинения в том, что плохо прибралась в комнатах. Пропустила где-то пыль. Плохо натерла паркет.

Да. Все это возможно.

Но вазы!

Я видела их. В каждой комнате по нескольку.

Красивые.

Безумно дорогие.

Династия Цин, из белого фарфора. Последняя, насколько я помню, была продана с аукциона за 84 тысячи долларов!

Да, я любовалась ими. Брала в руки. Но уж точно! Ни одной из них! Я не разбила!

И пусть я совершенно не умею убираться. Но неаккуратной или неуклюжей меня назвать уж точно нельзя! Да я даже дышать боялась рядом с этими вазами!

— Я ничего не разбивала.

Говорю уверенно. Глядя в глаза.