Он. Она. Другая (СИ)

 — Ты…нас с матерью теперь обвиняешь? Мы этого хотели? Тебя кто-то гнал? Тебя женили насильно?"

"— Нет, — твердо и громко отвечает он. — Но каждый раз эти разговоры дома. Вечные “смотрины”, которые устраивала мне мама. Я сделал тогда то, к чему вы меня подталкивали. Поторопился. Потому что потом я встретил ее и понял, что значит любить по-настоящему.

— Идиот! — орет свекор. — Как я в тебе ошибся! Я гордился тобой. А оказывается, здесь нечем гордится.

Все, о чем они говорят дальше я не слышу. Задыхаюсь от слез, прижимаю обе ладони ко рту, заглушаю плач, чтобы никто меня не услышал.

Безуспешно пытаюсь подавить истеричные рыдания, так долго копившиеся во мне, пока я лежала в больнице. Звон в ушах такой настырный и громкий, что я глохну и от него и от жестоких слов моего мужа: “Я никогда ее не любил”. Не любил…не любил…не любил.

Бесшумно спускаюсь по лестнице, ступаю на садовую дорожку и еле волоча ноги, бреду к выходу. Выйдя за калитку, ускоряю шаг, но уже не разбираю дороги, потому что плотная влажная пелена застилает глаза. Шатаюсь, плачу, бормочу себе под нос все, что услышала.

— Он не любил. Никогда не любил меня, — бубню, как городская сумасшедшая.

Не замечаю даже, как задеваю плечом прохожую. Не оборачиваюсь, когда мне в спину летит вопрос:

— Сабина, что это с тобой?

Нет, это не я. Это ее тень, призрак, жалкая материя. Бегу непонятно куда, сворачивая на улицы, которых не узнаю. Мы живем в частном секторе, где полно уйгурский семей, и все друг друга знают. Таких районов, где обитают “наши” в Алматы несколько, а есть еще “городские”, как мы с сестрой. Не удивлюсь, если я чуть не сбила с ног какую-нибудь соседку, которая потом передаст всем, что Сабина не в себе.

А жестокое небо, забитое серыми тучами, темнеет и падает на плечи. Поднимается сильный ветер, что гонит дорожную пыль и играет в растрепанных волосах. Первые капли дождя черными кляксами остаются на земле. С каждой секундой их становится все больше и больше, а потом на город обрушивается беспощадный ливень.

Мне негде укрыться и некуда идти. Безвольно ссутулившись, поворачиваю на безлюдную улицу. Промокшая до нитки, дрожу и плачу так же горько, как этот проклятый дождь. Думаю лишь о том, что четыре года жила во лжи, питалась ею, насыщалась, принимала за правду чувства, которых не было.

И получается, я сама себе их придумала. Придумала, что Таир тоже меня любит, не замечала ни его частого отрешенного молчания, ни односложных ответов на мои вопросы. Со мной он был холодным и я принимала на веру, что муж с детства такой. На самом же деле никто, кроме его любовницы не знал его настоящим, потому что ее, как он сам признался, он любит. Его истинная душа прорвалась сквозь налет холодного самообладания только рядом с ней.