От войны до войны

Лошадь цокала под самым окном, и талигоец невольно глянул на залитую зеленоватым лунным светом пустую улицу, по которой не спеша удалялся одинокий всадник на упитанной пегой кобыле. Наездник был в шляпе с пером и плаще, а за спиной у него задом наперед сидела толстая девочка лет семи в ночной рубашке с короткими рукавчиками и кружевном чепчике. Робер вцепился пальцами в раму, не в силах оторвать взгляда от медленно удаляющейся лошади."

"Всадник словно бы спал в седле, предоставленная самой себе кобыла еле-еле переставляла ноги, медленно взмахивая очень длинным светлым хвостом, девочка улыбалась, ее руки были сложены на груди, она ни за что не держалась и, судя по всему, совсем не страдала от холода.

Было очень тихо, только стучали копыта, выбивая из мостовой зеленоватые искры. Кобыла не хромала и все-таки шла как-то неровно. Робер сделал над собой усилие и захлопнул окно, взрослый не пошевелился, лошадь взмахнула хвостом, девочка подняла голову и послала воздушный поцелуй. Эпинэ как-то умудрился разглядеть толстощекое лицо с глазками-пуговками, щербатый рот, большую родинку на щеке и вторую, поменьше, над верхней губой, которую девочка медленно, с удовольствием облизала.

Эпинэ никогда не встречал более уродливого ребенка, но почему-то не мог оторвать от него глаз.

– Папенька, я выбрала, – визгливый голос ударил по ушам, – я хочу этого.

– Ты получишь короля, – мужчина не скрывал недовольства.

– А я хочу этого! – настаивала девчонка. – И я заберу его!

– Не сейчас, ты слишком молода, – всадник и не подумал обернуться.

– А я хочу!

Между Робером и ночными путниками было толстое стекло, талигоец не мог слышать никакого разговора, но слышал и не сомневался, что говорят о нем.

Иноходец отскочил от окна, вернее, отскочило его тело, оказавшееся проворнее замутненного ужасом разума. Что-то грохнуло и зазвенело, но Эпинэ даже не понял, на что он налетел. В детстве он ночами забирался то на кладбище, то в развалины эсператистского аббатства в надежде прокатиться на кладбищенской лошади, тогда ему не было страшно, страх настиг его сейчас.

– Робер!

Матильда в ночной сорочке и с пистолетом в одной руке и подсвечником в другой стояла на пороге, и Эпинэ наконец сообразил, как нелепо он выглядит.

– Что с тобой?!

– Ничего… Я что-то опрокинул…

– Беды-то! – Матильда и не подумала взглянуть на причиненные разрушения. – На тебе лица нет. Тебе плохо?

– Матильда, – он только сейчас сообразил, на кого похожи наследник дома Эпинэ и вдовствующая принцесса, но остался стоять, как стоял, – ты ничего не слышала?

– На улице?

– Да, внизу…

Принцесса отдернула многострадальный занавес и прильнула к стеклу.

– Пусто, – в голосе вдовицы чувствовалось чуть ли не сожаление.