Сохраняя веру

Лучшая стратегия для Колина – убедить судью в том, что с матерью девочки что-то не так. Тогда тому ничего другого не останется, кроме как передать опеку отцу. Можно намекнуть, будто у Мэрайи проказа, шизофрения или этот синдром Мюнхгаузена – все равно. Главное, чтобы Ротботтэм лишний раз задумался. В этом, в конце концов, нет ничего нечестного – использовать ту же тактику, которую использовала сама Мэрайя Уайт, когда пригласила к себе «Голливуд сегодня вечером!». В этом деле все зависит не от самой информации, а от ее подачи. Суды обычно не забирают опеку у матерей, если те не наркоманки, не шлюхи и не совершенно чокнутые.

– Мне нравится ваша мысль, – осторожно произносит Мец.

– Я не сказала вам самого главного, – улыбается Элкленд, – эти мамаши, у которых действительно синдром Мюнхгаузена, – патологические вруньи. Ложь – непременный симптом этой болезни. Если у такой женщины прямо спросить, не сотворила ли она чего-нибудь со своим ребенком, она будет все отрицать, причем даже очень агрессивно.

По лицу Меца медленно расплывается улыбка.

– Именно так миссис Уайт и поведет себя на перекрестном допросе.

– Именно так, – соглашается Элкленд.

25 ноября 1999 года

Мама решила, что ей пора переехать к себе домой. Чем продиктовано такое решение, я не знаю. Может, из-за приближающегося суда, а может, ей просто надоело спать у нас в гостевой комнате. Я помогаю упаковывать мамины вещи в чемоданчик, который помню с детства.

Сейчас я складываю на кровати ее ночную рубашку, а сама мама в ванной – собирает кремы, пасты и порошки. Все это источает аромат, прочно ассоциирующийся у меня с ней. Можно было подумать, что этот родной запах помешает мне заниматься сексом в мамином доме, но он нисколько не помешал. Как ни странно, даже наоборот: воздух, пропитанный комфортом и чувством защищенности, только возбудил и меня, и Иэна.

– А я ведь так и не поблагодарила тебя, – говорю я маме, когда она выходит из ванной с косметичкой.

– Ерунда! – отмахивается она. – Не за что.

– Я не то имею в виду, что ты жила здесь с нами. А то, что тогда ты… отправила меня за очками.

Мама поднимает глаза:

– Ага! Наконец-то ты об этом заговорила!

Я чувствую, как щеки заливаются краской. Я до сих пор не могу разговаривать с мамой о своей личной жизни, не чувствуя себя при этом одиннадцатилетней девчонкой.

– Это был очень милый жест, – дипломатично замечаю я.

– Боже мой! Давай называть вещи своими именами. Это было рандеву. Свидание. Любовное…

– Предлагаю на этом остановиться, – улыбаюсь я. – Ты же моя мать.

Она дотрагивается до моей щеки. Мне немножко щекотно, как будто она держит на ладони мое детство.