Тайна

Пока остальные были заняты в столовой, он негромко сказал ей:

— Я вчера в конторе встретился с Лиллебруром. Его мать желает, чтобы ты приехала в Лекенес в субботу вечером. Они проводят ежегодный прием для изысканной публики. Теперь они хотят представить тебя — как маркграфиню и герцогиню и Бог весть как кого еще.

— Но это ведь полнейшая чушь! Какая я там еще герцогиня !

И они непроизвольно расхохотались при одной мысли о крепком, близком к земле крестьянине Ульфе Паладине из рода Людей Льда как маркграфе.

— Я так рад, что ты вернулась, — тихо произнес Вемунд.

— Спасибо, — ответила она насколько могла нежно. — Я так обрадовалась, увидев тебя здесь.

Стоя сзади нее, он прижался щекой к ее волосам.

— Я должна идти в субботу? — спросила она.

— Думаю, что да.

— Может быть, мне до конца выполнить задание? Выйти замуж за мужчину, которого я не хочу? И прожить всю жизнь с ним?

— Мне казалось, что Лиллебрур тебе нравится, — сказал он, задетый таким отношением к брату, которого он так любил.

— Я предпочитаю его брата, — отрезала Элизабет и отошла к остальным.

Он последовал за ней и шепнул ей на ухо:

— Старшего брата нет. Ни для одной женщины. Он заберет с собой свои заботы и уйдет.

— Нет, — прошептала огорченная Элизабет, вцепившись ногтями в его руку.

— Все готово, — крикнула Карин. — Подходите и рассаживайтесь по своим местам!

Сначала ужин складывался как нельзя лучше. Приятное настроение, безмерно счастливая Карин и веселые, любезные кавалеры. Элизабет сидела спиной к кафельной печи, ощущая, как по всему ее телу разливалось тепло, достигая продрогших рук, которые вначале не могли удержать свежеиспеченных пирожков. Госпожам Воген и Окерстрем было позволено присоединиться к трапезе. Хотя у госпожи Окерстрем была довольно неодобрительная мина, ей, однако, — что все не преминули заметить — было хорошо.

Госпожа Воген могла через открытую дверь в свою комнату видеть, как спит София Магдалена.

В доме царила идиллия — всем было просто замечательно.

Но постепенно идиллия стала рушиться.

Все началось с тоненьких, слабых протестов малышки, переросших в порядочный крик. Одна из дам пошла успокоить девочку, которая обычно в такое время не плакала. Они перенесли колыбель к столу и устроили крошке такую качку, от которой и опытному моряку было бы не по себе.

Но это подействовало. Девочка замолкла, и они вновь смогли продолжить беседу — на этот раз на фоне приглушенного поскрипывания колыбели."

"Вскоре обнаружилось, что Карин была теперь отнюдь не так весела. Всхлипывая, она молча вытирала слезы. На ее худом лице выделялись покрасневшие нос и глаза.

Элизабет вежливо поинтересовалась, что произошло.

Она попыталась улыбнуться.

— Ах, я такая глупышка, — пропищала она. — Я так счастлива, так счастлива.