Тринадцать

Встав перед присяжными, я задал Дилейни свой последний вопрос. Мы уже его отрепетировали.

– Агент Дилейни, как же так вышло, что Долларовый Билл сумел добиться обвинения других людей в своих преступлениях? Вообще-то любой уголовный процесс всегда может склониться в сторону подсудимого, даже при наличии сильных улик."

"Смотрела она в этот момент не на меня – в последний раз оглядывала своих коллег, проверяя, все ли наготове. Несколько агентов уже успели переместиться поближе к присяжным. Харпер сидела за столом защиты, продолжая работать и одновременно прислушиваясь к происходящему в зале. Перед ней стоял открытый лэптоп, на который весь день продолжали приходить статьи, фото газетных вырезок и короткие видео с судебных процессов, на которых судили людей, обвиненных в преступлениях Долларового Билла. Харпер явно услышала мой заключительный вопрос. Закрыла лэптоп и перевела взгляд на трибуну жюри.

Дилейни коротко бросила взгляд на меня, кивнула, а потом мы оба стали смотреть на присяжных, когда она вновь заговорила. Только вот я сосредоточился только на одном человеке. На Алеке Уинне. Он сидел, положив одну руку на колено и вытянув перед собой скрещенные ноги, а другой поглаживал подбородок. И внимательно прислушивался к каждому слову, слетавшему с губ Дилейни.

Вот оно. Мы уже все обсудили. Взвесили все за и против. И между собой решили, что ничего другого не остается.

– ФБР считает, что этот серийный убийца, Долларовый Билл, каждый раз проникал в состав жюри, заслушивающего все эти дела, и манипулировал присяжными, убеждая их вынести обвинительный вердикт.

На этом месте толпа должна была как-то отреагировать. Изумленные охи и ахи, невольные недоверчивые восклицания… Как угодно. Я был в этом просто-таки уверен. Но если так и было, то я ничего не слышал. Слышал лишь бешеный стук сердца у себя в ушах, полностью сосредоточившись на Уинне. Я знал уже каждый дюйм его лица. Видел, как вздымается и опадает его грудь, видел его руки, мельчайшие покачивания его ноги, перекинутой через колено…

Когда Дилейни ответила на мой вопрос, выражение его лица изменилось. Глаза расширились, губы раздвинулись.

Я-то думал, что сразу пойму. Сделать подобное заявление – это все равно что сорвать с Долларового Билла маску прямо в этом переполненном зале. Это должно было ударить его, как поленом по голове.

Но я не был уверен.

Постепенно я стал вновь сознавать окружающую обстановку. Звуки, запахи, вкус и боль в ребрах разом навалились на меня, словно я только что вынырнул из-под воды.

У остальных присяжных была такая же реакция. У некоторых – недоверие. У других – потрясение и реальный страх при осознании того, что этот человек может находиться прямо среди них, свободный, как птица.