Ты теперь моя

— Да! Мы — самые красивые! А красивым нельзя вести себя как свиньи. Иначе, фу!

— Умница, Нина! Какая ты умница, — гладит малышку Юля. — Я от тебя в восторге, помнишь?

— Да, тетя Фея! А я от тебя… Ваще вау!

Ангелина хлопает глазами и соглашается со всем сказанным своим любимым страшным:

— Бу!

Юля хохочет и наклоняется, чтобы поцеловать дочку в макушку. Я машинально повторяю то же самое и, по-мужски сжав плечо ощетинившегося Богдана, отпрашиваю жену у детей.

— Могу я украсть вашу фею?

Сын довольно выдыхает и деловито кивает, возлагая на себя ответственность за остальных киндеров. То, что перед сном его нужно, как и всех детей, целовать, остается сугубо между нами. В глазах других он уже большой и самостоятельный, не терпит никаких сопливых нежностей.

— Вскружи маме голову, пап, — даже эту фразу Бо произносит с претензией на олимпийскую сдержанность.

— О-о-о, — тянет Юля со смехом. — Папа это сделал много лет назад.

— Правда? — искренне удивляется Дениска. — Но ты выглядишь вполне здоровой, тетя.

— Потому что взрослым это нравится, — снисходительно поясняет Богдан. — Для них это круто.

— Очень круто! Когда-нибудь и вы это поймете.

— Не дай Боже, — восклицает Юка, порывисто прижимая к груди ладонь.

Оставляя детей на Тоню и аниматоров, увожу жену танцевать. Плавно притормаживаем примерно в центре полупустой площадки. Глаза Юли сверкают неподдельным восторгом, когда она узнает музыку.

— Ого! Вальс, Саульский! Ого! Ничего себе!

Такая реакция стоит всех этих нехитрых свершений.

— Да, мурка моя. Вальс.

Воздушное серо-голубое платье мягко разлетается, когда я подхватываю и кружу ее.

— Я так люблю тебя, Рома, знаешь же? — Киваю. — Ты — мой ласковый и нежный зверь, — неосознанно хмурюсь и приподнимаю брови, однако и тут соглашаюсь. — Лучше тебя нет.

— Последнее — сильнейшее заблуждение, мурка. Но я всеми силами готов это подпитывать.

— Саульский, — смеется Юлька. — Ты как всегда.

Кажется, я уже душу вывернул. Куда больше? И, тем не менее, невесть откуда возникший понторез Сеня хлопает в ладоши и орет во всю силу легких:

— Горько!

Склоняюсь к Юле и неожиданно встречаю сопротивление. Ладонью мне в грудь упирается и заявляет:

— Не беспокойся. Долбиться в десна — не мое.

Конечно, я помню, когда говорил ей эти слова. И все же на миг теряюсь.

— Не смешно, мурка."

"Однако она смеется. Пока я внаглую не затыкаю ей рот. Стискивая ладонью затылок, на эмоциях целую откровенно пóшло. Кровь в жилах закипает, и всякие благие намерения обваливаются в дремучие чертоги. Скольжу второй рукой вниз по Юлиной спине и, демонстрируя разнуздавшееся возбуждение, вжимаю ее в свой пах.

— С ума сошел… Здесь же… недалеко дети… — запыханно ругается моя мурка, когда удается меня оттолкнуть.

— Им сейчас не до нас.